– Не в Европе, господин Геллер, а в Японии.

– Где??? – переспросил Геллер.

– В Японии. Точнее, в Нагасаки. Помните, вы сбросили там атомную бомбу. В этот момент я был в утробе своей матери.

Геллер подошел к небольшому шкафу, открыл стеклянную дверцу и извлек из нижнего отделения бутылку коньяка. Он поставил одну рюмку перед Леонором, вторую перед собой и налил.

– Пейте, – сказал он, проглатывая свою порцию.

– Спасибо. Я не пью, – ответил Леонор.

– Не пьете?

– Нет.

– Почему?

– А почему вы пьете? Вы ведь знаете, что это вредно. Особенно для вашего мозга. Он работает правильно тогда, когда не отравлен.

Геллер поморщился. Затем налил еще одну рюмку. Леонор не спускал с него глаз. После четвертой рюмки ученый подошел к юноше и сказал:

– Я вас беру. Беру к себе. Вы дьявольски умная бестия… Черт знает! Откуда только такие, как вы, появляются…

– Вы пьяны, – холодно заметил Леонор.

– Совершенно верно, мой мальчик. Точно. Я пьян. Я хочу быть пьяным, потому что я устал…

– И вам доверяют решать важные научные проблемы? – удивленно спросил Леонор.

– То есть как это – доверяют? – переспросил Геллер.

– Если человек отравляет свой мозг алкоголем, а вы это делаете, господин Эдвард Геллер, он не в состоянии правильно решать серьезные проблемы. А если ему поручать решать задачи, от которых зависят судьбы народов, то это преступление со стороны тех, кто ему дает такое поручение, и преступление с вашей стороны.

– Но-но-но! – произнес Геллер и погрозил Леонору пальцем. – Не умничайте. Я старше вас в два с половиной раза.

– Тем хуже. Значит, вдобавок у вас еще и склеротический мозг. Я просто не понимаю, как можно расчеты политических и военных акций поручать пьющим склеротикам!

– Замолчите, вы, – зашипел Геллер и, налив подряд еще две рюмки, выпил их залпом.

Вдоль реки над головой то и дело проносились электровозы, обдавая прохожих горячим зловонием. Внизу и вверху сигналили автомобили. Был влажный бесцветный осенний день.

– Тебе нравится у нас? – спросил Эрнест Холл.

– У вас, как и у нас, – невозмутимо ответил Леонор.

– Я никогда не был в Европе, но мне рассказывали, что там очень красиво. Во всяком случае там еще не научились загаживать города, как у нас.

Леонор поднял воротник плаща.

– Ты, Эрнест, говоришь так, будто Европа тебя и впрямь интересует.

– А тебя?

Снова над головой пронесся поезд. Леонор на мгновенье остановился и посмотрел ему вслед.

– Двигатель дрянь, – сказал он.

– Это всем известно, – перебил его Эрнест. – Так как же насчет Европы?

– А какая разница! Я вспоминаю наш маленький городок, директора Штиммера и нашу гимназию. Смешно, право!..

– Смешно? Послушай, почему ты корчишь из себя этакую бесстрастную скотину? Ведь это довольно противно.

Леонор остановился и пристально посмотрел на своего спутника.

– Холл, если ты действительно хочешь, чтобы мы дружили, давай не будем болтать о чепухе. В конечном счете, если судить по вашим стандартам, я веду себя отлично.

Они спустились с моста и пошли по набережной. Теперь было хорошо видно, какой грязной была вода в реке.

– В Америке был такой ученый, Ленгмьюр. Он первый доказал, что пленки масла на воде – это мономолекулярные пленки.

– Ну и что же? – с нескрываемым раздражением спросил Холл.

– Мы слишком мало знаем о мономолекулярных слоях. Мне кажется, что будущая теория материи должна представлять себе атомы и атомные частицы как разбухающие пленки, которые построены из частиц первоматерии.

Холл вдруг остановился и взял Леонора за руку.

– Послушай, дружище. У тебя когда-нибудь появляется чувство неудовлетворенности от того, что ты живешь и работаешь у нас? Тебя не тянет на родину?

Леонор улыбнулся.

– Нет.

– А у тебя не осталась там, в Германии, ну, скажем, любимая девушка?

– А что это такое?

Холл энергично сплюнул.

– Не притворяйся дураком. Ты, парень, знай. Что мы, американцы, можем шутить до поры до времени.

Леонор облокотился на гранитные перила.

– Мы американцы, мы европейцы, мы негры… Честное слово, Эрнест, я просто не понимаю, для чего все это говорится. Я не имею никакого представления о любви, и следовательно, никакой девушки у меня в принципе быть не может.