Возле дома, где проживали занесённые в чёрный список семьи, было всё тихо и почти что благопристойно. Именно «почти» — обстановку маленько портила стайка подростков, заседавшая на скамейках у третьего подъезда.

Подростки шумели. Громко разговаривали, перекрикивая друг друга, пронзительные реплики девчат подчёркивали глуховатый бубнеж пацанов, обильно сдобренный матом.

— Ну, слава богу… — облегчённо пробормотал Иванов. — Вроде всё нормально…

Юные дебоширы, увидев товарищей в форме, притихли. На них не написано, что военные, а в форме сейчас много неприятных личностей ходит, способных испортить вечер: и СОБР, и ОМОН, и милицейский спецназ.

Иванов притормозил у скамеек и попытался поделикатнее сформулировать вопрос. Как назвать дагестанцев? «Кавказцы»? «Нерусские»? «Чёрные»?

— «Звери» тут не пробегали? — бесцеремонно влез Вася.

— Ну, Вася!

Реакция публики не замедлила воспоследовать.

— Оп-па!

— Давно пора!

— Мочить, мочить и мочить…

— И побольше сортиров построить…

— Че за базар? — прикрикнул на публику Вася. — Не слышу ответа?

— Были двое. Минут двадцать назад.

— И куда они пошли?

— Да вот, в этот подъезд.

— Это наш подъезд. Я тут живу…

— Это к Верке из сорок восьмой. Она шлюха.

— Рот закрой! Чего это она шлюха?

— Да она за деньги хоть с негритосом готова!

Шлёп! Сочная оплеуха.

— Ты че, совсем ошизела? Че я такого сказал-то?

Впрочем, весь этот гомон наши хлопцы уже не слушали: все двинулись вслед за Петрушиным, который по получении информации сразу заскочил в подъезд.

На третьем этаже обнажили стволы, встали спинами к стене. Первый в списке адрес был именно здесь.

На площадке было тихо.

Вася, перегнувшись через перила, зачем-то посмотрел вверх.

— Чего там? — свистящим шёпотом спросил Серёга.

— Да так… показалось.

— Ну что, будем звонить? — Иванов нервно вздохнул и потянулся к звонку.

— Не стоит. Ну-ка…

Петрушин взялся за ручку двери и потянул на себя. Дверь поддалась — не заперто. Как только образовалась небольшая щель, из квартиры стало слышно негромкое сдавленное рычание. Или стон? Нет, скорее именно рычание, как будто кто-то торопился что-то делать и рычал от нетерпения.

А ещё — сразу же пошёл запах. Такой знакомый всем ратным людям специфический запах…

— К бою! — одними губами прошептал Петрушин, доставая из кармана зеркальце и поднося его к щели…

В прихожей, сидя на полу, возились двое мужчин. Один судорожными движениями рвал «молнию» куртки — видимо, заклинило, второй, половчее, тянул через голову свитер. Лица его видно не было — свитер как раз на голове, но второго Петрушин опознал.

— Ложись, руки за голову! — Петрушин рявкнул так, что у Иванова в ушах зазвенело. — Считаю до трёх, потом огонь на поражение!

— Они? — уточнил Вася, невежливо оттеснив плечом Иванова и прилипая к стене рядом с дверью с противоположной от Петрушина стороны.

— Сто пудов… Раз! Два! Тр…

Ба-бах!!!

Из дверного проёма в стену напротив лупанула россыпь осколков и чего-то такого сопутствующего. Это сопутствующее сразу стало отваливаться с мягким чавканьем, оставляя на стене густые потёки. Впрочем, чавканья никто не слышал — все разом оглохли.

— Ну е… — пробормотал Вася. — Что за вечер сегодня — сплошной мясокомбинат…

В последующие минуты, часы и вообще в этот мясокомбинатный вечер активности больше не было. Никто там не рычал, не вопил, не плакал от боли…

Некому было всё это делать. В трёх квартирах, занесённых в список террористов, все были мертвы…

Иванов позвонил Власову, срывающимся голосом сообщил о происшествии. Тот даже возмущаться не стал, сказал, что они сейчас же выезжают. Затем Иванов позвонил Глебычу. Глебыч остался при Косте как связь с ОМОНом и, стало быть, всей местной правоохранительной системой. А Костя остался пообщаться с раненым Султаном. Как боец психолог всё равно особой пользы не принесёт, а пока не подскочили власти, следовало выжать из парня как можно больше информации.

— Скажи своему другу, пусть сюда опергруппу высылают. Что? Да понятия не имею, чью! Пусть там сами разбираются, их это прерогатива или чекистов…

Всего в трёх квартирах насчитали трупы четырнадцати человек. Пятеро из них были дети, а двое — те самые искомые дагестанцы. Помимо дагестанцев, остальные были убиты ножом. Взорвались дагестанцы нехорошо, не торсы — лохмотья… А вот головы на удивление хорошо сохранились. То есть можно было идентифицировать на месте, не прибегая к услугам экспертов.