Значит, у нее не паранойя. А если паранойя – так не у нее одной.

– Бред сумасшедшего! – отрезал Башкирцев.

Нарзоев покачал головой.

– Хорошо бы, если бред, Юрий Петрович. Но факты – вещь упрямая: неопознанные флуггеры целенаправленно отутюжили военную базу Объединенных Наций. Значит, ошибки нет: кто-то начал против нас боевые действия.

В этот момент Никита, как назло, сказал:

– Это какая-то ошибка… Какая-то ужасная ошибка.

Он не слышал! Он не желал слышать ни слова из того, что говорил Нарзоев!

Чаша терпения Тани переполнилась.

Никита сходит с ума… Мир сходит с ума… Воздух отравлен гарью… Руки, плечи, волосы – все в крошечных серо-желтых крупицах… Прах кремированных заживо…

Таня уже примерилась, как бы залепить Никите увесистую затрещину, но почувствовала сильное головокружение, ноги сами подогнулись, и она обнаружила себя сидящей на корточках. Уткнув голову в колени, Таня зарыдала.

Утешать ее никто не спешил. Никита сам нуждался в неотложной психологической помощи. Башкирцев – по большому счету тоже, хотя в его случае над депрессией одержал верх реактивный психоз. Едва дослушав Нарзоева, он принялся бегать взад-вперед, выкрикивая:

– Боевые действия!.. Действия!.. Боевые!.. Ну прямо Гай Юлий Цезарь, Галльская война!.. «После этого сражения»!.. «Цезарь считал уже совершенно недопустимым»!.. «Выслушивать послов»!.. «И принимать какие-либо предложения»!.. «От людей»!.. Господи боже мой, «боевые действия», ересь какая… «Которые сначала лживо и коварно просили мира, а затем сами, без всякого повода, открыли боевые действия»!

Штейнгольц же решил игнорировать всех присутствующих, кроме Нарзоева, которого сразу охотно признал в сложившейся ситуации за старшего.

– Да, атака была вполне осознанной, – сказал он. – Но, возможно, это не война, а чья-то масштабная провокация? Скажем, инопланетяне захватили несколько наших флуггеров? Те же чоруги?

– В чоругов я не верю, хоть убейте… Но коллективное помешательство нескольких пилотов могу допустить… Все-таки мы в глухом Внеземелье… Правда, как объяснить тогда потерю связи? Тоже помешательством? Чьим? Операторов? Многовато психов для одной захудалой колонии!

– Не знаю. Давайте лучше поскорее отсюда выбираться.

– А вот это лишнее. Думаю, самое правильное – не делать ничего. Вообще ничего. Подождем, пока ситуация не прояснится.

– Да, но если мы будем сидеть сложа руки – «Блэк Вельвет» уйдет без нас!

– А вы уверены, что он цел – ваш «Блэк Вельвет»?

– Н-нет… Послушайте, а сколько отсюда до Пентамильи?

– Где-то шесть триста.

– Шесть тысяч триста километров?

– Да.

– Надо лететь туда, вот что. Для планетолета это не расстояние!

– В космосе. Для длительных атмосферных перелетов «Счастливый» не предназначен. Придется совершить суборбитальный прыжок.

– Ну и что? Тем лучше! Полчаса – и мы на месте!

– Сожжем очень много топлива при посадке. И если только нас в Пентамилье не заправят, нам может не хватить на взлет и маневры возле улья.

– Погодите-погодите, мы сейчас запутаемся… – Если бы Таня перестала реветь и прислушалась к их разговору, она обратила бы внимание, что Штейнгольц только кажется спокойным и рассудительным, а на самом деле в голове у него воцарился такой же хаос, как у Башкирцева с Андреевым. – Погодите, Алекс… Давайте перебирать варианты аккуратно… Вариант первый: допустим, улей еще цел и в Пентамилье что-то уцелело, но выведен из строя узел связи…

– Да какие тут «варианты»! – к разговору вновь присоединился Башкирцев. – Давайте для начала успокоимся! И перестанем тыкать пальцем в небо!

– Давайте успокоимся, вот именно! – не выдержал Нарзоев. – Хватит кричать!

Он был так возбужден, что не сразу отреагировал на зуммер вызова: ожил дистанционный терминал. Удобная штука, терминал позволял пилотам пользоваться мощным бортовым оборудованием связи «Счастливого», находясь в нескольких километрах от планетолета.

– Да! Да! Слушаю! – закричал Нарзоев в трубку с раздражением человека, которого непрошеный звонок оторвал от важного разговора с интересным, обаятельным собеседником (чего и в помине не было). Пилот, похоже, не сразу сообразил, что появилась та самая долгожданная связь, отсутствие которой вызвало столько малоосмысленной болтовни.

– Не понимаю! Говорите по-русски!.. Ч-черт… Как будет по-испански «говорите по-русски»? – Это Башкирцеву.

– Что-то там эн руссо… халар… хавлар… Хаблар эн руссо, да.

– Но рекогнисьо! Хаблар эн руссо!

– Что вы фантазируете?! – воскликнул Башкирцев. – Какое еще «рекогнисьо»?! «Понимать» – это «компренде»! Дайте мне!

– Идите на хер и там погибните! Я из-за вас координат не расслышал! – заорал на него Нарзоев.

И, отойдя на несколько метров в сторону, вдруг заговорил совершенно новым, деловым тоном: