В соседнем номере наконец-то выключили радио. Свечников начал задремывать, когда в дверь постучали. Он сел на кровати, вдел ноги в ботинки и лишь потом сказал:

— Входите. Не заперто. Вошла Майя Антоновна.

Через пять минут она уже вынимала из сумочки и раскладывала на столе открытки, письма в длинных заграничных конвертах, фотографии молодых людей в купальных костюмах. На открытках были красивые иностранные города, снятые преимущественно летом. Изредка попадались пейзажи.

С гордостью рассказано было, что их кружок ведет переписку с двенадцатью зарубежными клубами, в основном, конечно, из социалистических стран, и осенью Центральный совет в Москве по всем показателям должен присвоить им статус клуба.

— И о чем вы пишете? — поинтересовался Свечников.

— Рассказываем о нашем городе, о природе края, о культурных достижениях, — отрапортовала Майя Антоновна. — Многие наши кружковцы собирают открытки, марки. Переписка дает им возможность постоянно пополнять коллекцию.

Она стала говорить, что эсперанто сближает людей, у них в кружке парень и девушка так сблизились на этой почве, что решили пожениться. Когда ей довелось быть в международном эсперантистском лагере, который ежегодно проводится под эгидой ЦК ВЛКСМ в Крыму или под Киевом, ее соседке по бунгало один венгр на эсперанто признался в любви. Теперь она собирается за него замуж.

Нашлась и фотография этой счастливой пары. Они стояли на фоне волейбольной сетки, девица прижимала к груди большого надувного крокодила.

— Это при том, — сказала Майя Антоновна, — что языком она тогда владела плохо. Сами видите.

— Что я вижу? — не понял Свечников.

— Что она плохо знает эсперанто. Хуже всех в лагере.

— Каким образом я могу понять это из фотографии?

— По крокодилу. У нее же крокодил.

— И что?

— Как? — изумилась Майя Антоновна. — Вы не знаете про зеленого крокодила?

— Не знаю.

— Это старинная эсперантистская традиция. Разве в ваше время ее не было?

— Нет.

— А что значит на эсперанто слово крокодил, знаете?

— Может быть, раньше и знал, но забыл. Столько лет прошло.

— Оно означает глупец, дурачок. Заменгоф придумал его в шутку, и оно привилось. В каждом эсперантистском лагере обязательно есть надувной крокодил. На вечерней линейке его вручают тому, кто в этот день сделал больше всех ошибок в разговоре. Специальные люди ходят по лагерю и подслушивают, а потом выносят свое решение.

— Мудро, — оценил Свечников и встал. — Давайте немного прогуляемся по городу.

Уже на улице он сказал:

— Вы подарили мне брошюру, автор — Варанкин. Вам что-нибудь про него известно?

— Нет, к сожалению.

— Никогда ничего о нем не слышали?

— Никогда, — виновато ответила Майя Антоновна.

Впервые Свечников увидел его осенью 1919 года, когда пришел в Дом Трудолюбия на занятие эсперанто-кружка для начинающих. Прошу, товарищи, пересесть поближе ко мне. Ближе, ближе. Не стесняйтесь! Я вас не укушу. В тот раз явились большей частью новички, поэтому начал он с Вавилонской башни. Гомаранисты поминали ее постоянно. В одной их брошюре утверждалось, что земной Эдем продолжал существовать даже после того, как Адам и Ева были оттуда изгнаны, и лишь с вавилонской катастрофой, засыпанный обломками, исчез окончательно.

Покончив с причиной, Варанкин перешел к следствиям. Прозвучала длинная фраза на немецком. Чувствуете? В этом языке отпечаталась душа немца, музыканта и философа, но одновременно и грубого солдата, тевтона. А вот речь британца… Последовало несколько слов на английском. Из них, как было сказано, предстает сухая, чопорная фигура англичанина, торговца и мореплавателя, который знает, что время — деньга, поэтому стремится как можно короче выразить свою мысль. А теперь вслушаемся в божественные звуки испанского языка! Варанкин задумался, но единственное, что ему удалось выудить из памяти, было: Буэнас диос, сеньорита. В группе студентов кто-то прыснул. В ответ было сказано, что в любой, самой незначительной реплике отражается, как в капле, душа языка, а в языке — душа народа. Эсперанто впитал в себя черты всех языков Европы. Каждый европеец найдет в нем что-то родное: итальянец, испанец и француз — знакомые корни, немец — способ образования сложных понятий путем соединения слов, поляк — ударение на предпоследнем слоге, русский — свободный порядок слов в предложении. В то же время ни один из их собственных языков никогда не станет международным из-за присущего всем нациям тщеславия.

«А латынь?» — робко спросила какая-то девушка. Варанкин с удовольствием принялся объяснять ей, что да, латынь обладает кое-какими достоинствами нейтрального языка, но можно ли составить на ней такую, скажем, простейшую фразу: Достань из кармана носовой платок и вытри брюки? Нельзя, потому что древние римляне брюк не носили, карманов у них не было, и носовыми платками они не пользовались. На латыни можно сказать только достань и вытри. А что? Чем?