— Как так? — удивился Свечников.

— К несчастью, чисто зрительный образ этой катастрофы заслоняет нам ее смысл. Гром, молния, несчастные строители в панике бегут куда глаза глядят. Сверху на головы им летят кирпичи из обожженной глины. Кто-то упал, кого-то придавило или засыпало обломками. Какая уж тут любовь! Но если взглянуть глубже…. Впрочем, сами читайте. Дальше все объясняется.

Сергей остановился, пораженный, — прочел Свечников. — Впервые он вообразил себе, как холодно и неуютно жить в мире, где все говорят на одном языке. Этот мир представился ему похожим на огромный дом, не разделенный на квартиры и комнаты. Никто не имел в нем ни своего теплого угла, ни своего маленького света. Даже исполненная самых добрых намерений власть становилась тут абсолютной, и не было надежды, что два тирана, говорящие на разных наречиях, когда-нибудь перегрызут горло друг другу…

— Между прочим, в «Поэме Вавилонской башни» Печенег-Гайдовский сам высказывает подобные мысли, — заметил Сикорский. — Это его раннее произведение, в юности он был честнее. Взять хотя бы то место, которое вы мне процитировали. Все случившееся характеризуется там как алта диа доно, то есть священное свершение Бога.

— Зря мы дали вам перевести этот роман, — сказал Свечников.

— Почему?

— От него теперь больше вреда, чем пользы. Варанкин прав: вы разочаровались в эсперантизме.

— Напротив, я хочу сделать нашу пропаганду более эффективной. Для этого нам нужно постоянно подчеркивать тот факт, что эсперанто — язык вспомогательный. Иначе мы наживем себе слишком много врагов.

— С такими настроениями я бы на вашем месте не стал выдвигать свою кандидатуру на выборах председателя правления.

— Это не вам решать, — отрезал Сикорский. Свечников хотел сказать, что решать будет правление клуба, но не успел: странный звук донесся из-за переборки.

Там, видимо, спал, а теперь проснулся Сенечка, но в этом тоскливом мычании, меньше всего похожем на плач ребенка, не только ничего детского, но и человеческого-то, пожалуй, не было.

Ольга Глебовна из кухни пробежала в смежную комнату, Сикорский последовал за ней, сказаз:

— Сидите, я сейчас.

Свечников, однако, счел своим долгом проявить интерес к их отвратительно воющему балованному чаду. Он подошел к двери, тихонько приотворил ее, деликатно заглядывая через порог, и сразу понял, почему Сикорский не хотел приглашать к себе.

В комнате стоял тяжкий дух, какой бывает в местах, где доживают век обезножевшие, прикованные к постели старики. Ни толстофитильная свеча с широкой и прочной луковицей пламени, едва колеблемого сквозняком, ни приоткрытая печная вьюшка не могли совладать с этим запахом. Он был таким плотным, что сквозь него Свечников не сразу разглядел сидящего на кровати чудовищного мальчика лет восьми, отечного, в закапанной слюнями жеваной рубахе, с крохотными, как у китаянки, ненатурально вывернутыми ступнями и огромной головой идиота. Чтобы он не вывалился во сне, кровать сбоку была затянута гамаком. Мальчик сидел, запутавшись ножками в гамачной ячее, комкал просторное мужицкое лицо и мычал, раскачиваясь:

— Тяй…Тяй…Тяй…

— Чай, значит. Чаю просит, — заметив Свечникова, перевел Сикорский.

— Сенечка у нас чаевник, рыбонька наша, чаевник. Чай любит, беда! — приговаривала Ольга Глебовна, целуя сына в макушку и одновременно выдергивая из-под него обмоченную простыню. — Налей-ка послаще, — велела она мужу.

— В чайнике кипяток, — ответил Сикорский. — Не остыл еще.

— А ты водичкой разбавь.

— Кипяченой?

— Ну, вареной разбавь.

— Тяй… Тяй, — ныл Сенечка.

Сикорский с виноватой улыбкой развел руками.

— Такая вот, Николай Григорьевич, беда у нас.

— Ты о чем это? — быстро взглянула на него Ольга Глебовна. — Какая беда?

— Беда, чай любит, — вызернулся Сикорский.

Он вдруг стал суетливо охлопывать себя по карманам.

— Тьфу ты! Я же ему гостинец купил!

Наконец была вынута и протянута сыну ярко раскрашенная глиняная свистулька. Тот взял ее коряво сведенными пальцами, все с той же бездушной равномерностью продолжая мотаться из стороны в сторону, и тут же выронил на пол. Сикорский нагнулся, но Свечников опередил его, поднял свистульку и дунул в дымчатый хвостик. Она издала неожиданно нежный переливчатый звук, в котором послышался голос Казарозы. Мальчик перестал качаться. Лицо его разгладилось.

— Птиса? — удивленно сказал он.

Птичка, птичка свистнула. Баиньки велит…

Сенечку напоили, вытерли клеенку, сменили простынку. Ольга Глебовна стала его укладывать. Свечников вернулся в гостиную, и через минуту к нему вышел Сикорский.

— В Германии, — сказал он, — есть санаторий для таких детей. Там умеют их развивать, но это дорогое удовольствие.

Лишь сейчас ясно стало, чего ради он так упорно цепляется за должность председателя правления. Возможно, и с клубной кассой дела обстояли таким образом, что у него имелись причины опасаться неизбежной при смене власти ревизии.

— Ваня! — выглядывая из детской, окликнула мужа Ольга Глебовна. — Прости, забыла тебе сказать. Вчера утром заходила эта ваша рыжая. Ты знаешь, о ком я говорю. Спрашивала тебя.

— Что ей было нужно?

— Просила передать тебе, что она подобрала то, что ты выбросил.

— Хорошо, — кивнул Сикорский. — Не мешай, пожалуйста. Мы заняты.

— Скажи только, что это было?

— Ерунда. Ничего интересного.

— А все-таки? Что это ты такое выбрасываешь, что другие подбирают?

— Я не выбрасывал. То есть выбросил, да, но по ошибке. Можно сказать, я это потерял, а она решила, что выбросил.