– А мне уже расхотелось. И потом, до темноты еще часа три.

– А вдруг тут раньше смеркается?

– Знаешь… Просто жалко вот так уходить… Без Тюльпана… Мы еще вон там не были, – Гита указала в сторону кручи, что спускалась к самой реке.

И они зашагали быстрей, перепрыгивая через не вытоптанные конницей куртинки тимофеевки и лисохвоста, перешагивая через тела и сломанные пики.

– А как он выглядит, этот Серый Тюльпан?

– Как обычный тюльпан. Только серого цвета.

– А листья серые?

– Да нет. Листья, наверное, зеленые, – неуверенно сказала Гита. – У всех тюльпанов листья зеленые.

– У всех тюльпанов зеленые. А у этого – серые, – задумчиво сказала Мелика.

– У какого – у «этого»? – бдительно поинтересовалась Гита.

Она не видела никакого тюльпана. Там, где стояла Мелика, ничего не росло.

Там, возле перевернутой телеги, лежал молодой, безусый парень, одетый в неброское, светло-коричневое платье, такое старое, что даже «дергачи» им побрезговали.

Взгляд юноши был неуместно восторженным, почти живым – в том смысле, в каком можно назвать живым лицо на портрете, написанном большим мастером.

Однако на воина-профессионала тщедушный юноша никак не тянул – скорее уж на какого-нибудь гонца, молодого сопалатника, дальнего родственника разорившегося барона…

Гита пригляделась. В лице мертвого ни кровиночки. Заостренные смертью черты, нос острый и белый, как будто вырезан из куска дорогого мыла. Руки крестом сложены на груди. Рукава рубахи пропитаны кровью. Они стали бурыми и почитай затвердели – в груди мертвеца зияла широкая рубленая рана.

– Меч нечестивого вошел прямо в сердце, – тихим, не своим голосом произнесла Мелика. – И смерть пришла быстро.

– Эй, Мелика, ты чего верзешь? Трупа что ли никогда не видела? – нарочито грубо окликнула подругу Гита.

– …Ее дух был восхищен и легок. Она пришла в Поля без оружия и умерла беззащитной. – Мелика подняла к небу тяжелый, недевичий взгляд и замерла.

– Мелика… котенок… – голос Гиты дрожал, ей вдруг стало очень страшно. – Почему ты все время говоришь «она», когда это никакая не «она»?

Но и без объяснений подруги Гита, подошедшая ближе, наконец заметила под мужским платьем мертвеца две залитых спекшейся кровью груди.

– Живому кристаллу ее души больше не светить в черной ночи человеков, – медленно проговорила Мелика, даже тембр ее голоса теперь изменился, стал низким, хрипотным. – Но человекам останется Тюльпан, пыльцой которого оборотился серый бархат ее нежности. Он напомнит про нее всем. И благоухание Тюльпана однажды сделает живым то, что было мертвым…

– Да где же он, где? – почти кричала Гита. – Где Серый Тюльпан? Почему я его не вижу?

Но Мелика ей не отвечала.

Она неспешно встала на колени перед покойницей, закрыла глаза, протянулась к ее развороченной груди и, остановив руку совсем близко от раны, сжала двумя пальцами нечто упругое, невидимое.

С явным усилием Мелика повлекла это нечто кверху.

И лишь спустя несколько мгновений обомлевшая Гита начала различать в руке у подруги, которою по-прежнему владел (хотя и безмолвствовал теперь) вещий дух, словно бы призрак цветка – серебристый и дымчатый.

Недораспустившийся, сизо-серый бутон, бахромчатые лепестки которого походили на язычки сменившего колер пламени, был совсем невелик, вдвое меньше самого малого из тюльпанов садовых, что оптимистически пестрели деревенскими палисадниками всего месяц назад. И стебель его, толстый и короткий, был сплошь покрыт какими-то неопрятными, липкими как паутина волосками – почти как стебель колдовской сон-травы.

«Ну вот… Такой ценный – и совсем некрасивый…» – разочарованно подумала Гита.

– Нам, по-моему, слишком везет, – сказала Мелика. Она была очень бледна, но, по крайней мере, больше не говорила чужим голосом. – Тюльпан вот нашли…

– А чего, нельзя?

– Наверное, нельзя! Сама рассуди – если б было можно, тут бы, при дармовщине, уже все наши толкалась…

– А может, мы просто смелые? Смелые и везучие?! – с вызовом сказала Гита.

– Вот я и говорю, что какие-то мы слишком везучие, – Мелика шла, прижимая к груди цветок, который окончательно обрел материальность и походил теперь скорее на дорогую безделицу, сработанную ювелиром из серебра, стекла и тусклого февральского утра.

– Ничего не слишком. В самый раз. Может, все-таки дашь посмотреть? – уже в третий раз спросила Гита, кивком головы указывая на цветок.

– Пока нельзя. Вот из Полей выйдем – тогда будет можно.

Гита не стала спорить с Меликой – после всего, что было, разве с ней поспоришь? Все-таки правильно она придумала Мелику с собой взять. Самой ей Тюльпан было не найти, прошла бы в двух шагах – и ничего не увидела. Верно Лид говорил – нецелованным надо быть, нецелованным. Как Мелика.

Вот уже и лесок замаячил – совсем близко. А там – бегом домой, благо под горку идти легче. Небось уже и стадо с косогора привели… При мысли о теплом парном молоке у Гиты сладко засосало под ложечкой. Молоко, творог, дырчатый спелый сыр – Гита замечталась об ужине и едва устояла на ногах, оскользнувшись на луже наемницкой кровавой блевотины.