Граф Брольи улыбнулся, вспомнив старые добрые времена. Прежде его выгоняли из-за королевских фавориток, а не из-за его собственных. Поначалу он вообще предполагал, что под новым королем разверзнется земля. Или, наоборот, ангелы заберут шестнадцатого Людовика на небо живьем. Или на охоте подвернет ногу королевский скакун. Но Франция уже пятнадцать лет жила при короле, добропорядочном до отвращения. Все прочие Бурбоны были развратниками.

— Надо было устроить мятеж, — пробормотал он.

— Как в России? — мягко улыбнулся собеседник.

— Да вы читаете мои мысли… Император Петр был такой же тряпкой, как наш теперешний король, но стоило его разок хорошо испугать — и мы имеем жесткого реформатора, волокущего Россию за волосы туда, где он хочет ее видеть. И ему не мешает даже второй царь.

— Петр довольно жесток. До переворота у него не было точки опоры.

— Зато теперь он взялся переворачивать землю. А мы ведем утонченные беседы. Интересно, римляне тоже так вот благодушно разглагольствовали, обсуждая личные свойства начавших обустраиваться на их границах гуннов и вандалов?

— Само собой. Сравнение — двигатель мысли, а римляне мыслить умели. Беда в том, что тогда они уже не умели ничего иного. К сегодняшней Франции я этого не отнесу. Она бурлит, и вот-вот плеснет через границы.

Брольи кивнул.

— И все-таки вы беспокоитесь.

— Именно. Только, граф, вы очень мягки. Я солдат, не люблю округлые словеса. Я боюсь. Я трушу, как последний новобранец, брошенный в лоб на прусскую батарею, который уже облился холодным потом, пернул, потом напустил полные штаны — и вдруг выяснил, что можно испугаться еще сильнее — а сделать-то ничего уже не может. Разве сдохнуть со страха.

— И кто же вверг вас в такое смятение?

— Сен-Жермен, не играйте словами. Вы сами знаете ответ.

— Только догадываюсь. Русские?

— Точно.

— У меня они не вызывают такого беспокойства, — заметил Сен-Жермен, — хотя бы потому, что эти, как вы выразились, гунны, очень малочисленны. И вообще — братский, в общем-то, народ, способный, с некоторой натяжкой, сойти за европейский. Половину столетия они ловко обезьянничали, мы все здорово повеселились, наблюдая их ужимки. Теперь им это надоело. Скатертью дорога… Или, маршал, вы и в правду полагаете, что Европа распространяется до Урала?

— На это мне насрать, — маршал, верно, от волнения оставил куртуазию, и стал выражаться казарменно, — как насрать на судьбу всяких немцев и шведов. Мне видится странная картина — через Рейн идут русские. Их мало, но мы просто не можем причинить им вреда. Армии, одна за другой, честно уходят на битву — и исчезают. Чудом выжившие лазутчики докладывают — все убиты, а как и чем — неясно. А в целом потерянные земли для нас как бы исчезают, и те же лазутчики почти не возвращаются. Та же судьба ждет и крепости, и вот русская неорда спокойно марширует к Парижу, а нам остается только считать дни — когда они пройдут Сомму, когда — Марну, когда — Сену… И поддерживать порядок на временно не оккупированной территории. Наверное, так себя чувствовали всякие ацтеки. Россия превращается в что-то совершенно другое. Непонятное, и, не исключено, опасное. Вне зависимости от численности населения.

— Мне нравятся ваши страхи, — заявил Сен-Жермен, — до сегодняшнего дня я полагал лишь две головы, способные оперировать этим уровнем бытия.

— Первая ваша, вторая…

— Тембенчинский.

Брольи изрыгнул несколько умеренной силы богохульств, заменяющих добрым католикам матерщину.

— И еще несколько сердец, которые, как орган, в отличие от лобных долей мозга, чисто животный, почти понимают суть — но выразить не могут.

— Так можно сделать-то?

— Можно многое. Только не хочется. Потому что все это многое сводится к превентивной войне, причем войне на уничтожение. На полное уничтожение нации, культуры. И людей. Не всех, только лучших. Таких немного, тысяч сто. Остальных — подмять, перекрестить, переязычить. И самое обидное — это все может быть совершенно не нужно! Даже скорее всего. Прошлая смена стаза прошла именно по этой схеме. Первой выклюнулась Голландия, остальные державы устрашились, навалились все разом…

— И получили в харю, — заметил Брольи, — черт с ним, с Тюренном, разбить французов на суше удавалось многим! Но тогда голландцы уничтожили английский флот — на вдвое меньших корабликах, их презрительно звали масленками, они троекратно уступали числом… А в конце войны де Рейтер спокойно плавал по Темзе, а от британского флота осталось два фрегата, скрывающихся в туманах Гудзонова пролива. Испания же и вовсе обескровела.

— Вот-вот. И во имя чего? Взгляните на нынешнюю Голландию. Кому она теперь угрожает?

— Никому. Но только потому, что дело было сделано, — отрезал маршал.

— Как сделано?! Голландия же победила!

— Некто Пирр однажды тоже победил… Те самые лучшие люди, о которых вы мне только что толковали — они тогда все равно погибли. Только не на кострах инквизиции, как надо бы, а за родину. Голландская история, можно сказать, мой малый ужас. История о том, что мы успели. Впритык. Потому и сами легли костьми. Как тогда Испания. Поэтому, граф, ударить надо как можно раньше. Прямо сейчас!