— Не надо, а то сердце прихватит… Я потому только и жив, что еще не верю. Неделю, понимаешь — неделю тому в отставку собирался! Думал — победит Екатерина, опять будет бардак на двадцать лет! [1] Слушай, дай-ка я тебя обниму.

— Только не это! — Баглир отскочил к дверям, — Я жить хочу! А в ваших тяжелых, нежных лапах мой скелет хрустнет, ей-богу…

— Ты ж в кирасе, герой! — Ломоносов рассмеялся. Вот теперь он был хрестоматийным, в варианте для друзей: сильный, веселый, шутливый.

— Забыл. И вот еще что забыл. Ложечку дегтя? Екатерина Романовна! Заходи, знакомься. Уже? Ну, ясно. В общем, отныне княгиня Дашкова — ваш заместитель в чине статского советника. Пригодится. Во-первых, вам же предстоит форменный переворот, а у нее на такие дела талант! А во-вторых, действительно интересуется науками. Боюсь, будет вас подсиживать…

— Князь, как вы можете! — Екатерина Романовна только вошла. Но возмутиться успела, — Но научиться надеюсь многому.

— Всяко могу, всяко… Вот и его высокопревосходительство тайный советник в этом только что убедились. Но я исчезаю — много дел.

Баглир отвесил несколько преувеличенный поклон и действительно исчез. Его ждал письменный стол и венец неприятной работы — проекты приговоров и мероприятий по их осуществлению. Не тут-то было! У самого здания — только через Фонтанку перебраться — карета встала. Баглир, удивившись, полез наружу. На его памяти Аничков мост серьезной преградой не был…

Зато валящее по Невскому проспекту московское ополчение — было! Явилось позже всех, но собрало все лавры. А вот и знаменитый командующий — кирасирский вахмистр. Ну да теперь станет как минимум, полковником! И женщины не то, что чепчики — сами, вместе с чепчиками, готовы к нему на шею бросаться. Такой герой! А вот лошадь под ним…

— Искорка!

И герой летит наземь, хотя и умелый кавалерист. А Баглир гладит знакомую лошадиную морду. А вахмистр еще и оправдывается! Мол, вернул бы сразу, да знал бы куда…

А Баглир с Искоркой помещаются в лодку. И выгружаются к парадному подъезду новой резиденции, по-венециански.

Наутро в Адмиралтействе рассматривали его предложения. Тройкой: царь, новоиспеченный князь-кесарь Румянцев и генерал-губернатор столицы Миних.

— Вот, — сказал фельдмаршал, не морщась, — составлено князем Тембенчинским. Я бы так не смог. Главное — никого не казним. Все в соответствии с гуманными пожеланиями вашего величества.

— Напыщенно излагаете, — заметил Румянцев, — но я все равно полагаю — вздернуть хоть пяток.

— Мучениками станут, еще хуже. Будут их потом наложенными профилями на подрывных журналах печатать.

Петр рассеянно просмотрел бумаги.

— А где сам князь Михаил?

— Тембенчинский спит. И будет дрыхнуть еще два дня… Его невеста называет это "широкой низкой". Оказывается, его сородичи могут не спать четыре дня подряд. А потом взять свое — разом и всерьез.

— Хорошо. Но когда проспится, пусть сам и руководит спектаклем…

— Зачем? — поинтересовался Миних, — Он нежное существо, вроде вас, сир. Мы с Петром Александровичем, как записные циники и мизантропы, сами. А то тут строчки чуть ли кровью сердца писаны.

На том и порешили.

Трубы выли на манер римских буцин. Хор барабанов издавал резкие, громовые выдохи. И с отвратительным звонким хрустом ломались шпаги над головами заговорщиков. Темное пламя костров, адское на летней жаре даже ночью. Летящие в него мундиры блестели напоследок плавящимся шитьем. Подарок болотистой земле столицы. Выжигам нынче ничего не достанется! Лязг кузнечного инструмента. Шпалеры солдат с факелами вдоль улиц. Солдаты полевых полков в прокопченной походами форме, червонные блики на простреленных шапках гренадер, хищные усмешки орлов на бляхах, и штыки рогами дивных зверей склоненные вниз — по одному на полусотню скрипящих теплыми заклепками кандалов бывших. Бывших офицеров, бывших дворян, бывших людей. Иные из них уже безумно хохотали. Иные бросались на конвоиров, надеясь получить штыка, а получали всего удар приклада. Но не пинок.

Толпа горожан, невзирая на ночь приникших к оцепленным улицам, растерянно молчала. Казней не было, пыток не было, простеньких, обожаемых толпой издевательств не было, но не было и ожидаемых многими гонцов с помилованиями. Кое-кто пытался кричать обидное — но таким сразу закрывали рот все тем же прикладом. "Не сметь поносить государственных преступников". Это было новое.

Начать шептаться градские обитатели начали только утром. Да и то как-то иначе, не как прежде. Потому как оказались в совсем другом городе. Камень домов, доски и булыжники мостовых, мелкая летняя Нева — все оставалось прежним. Даже воздух, так часто менявший запах во время переворота, и тот был прежним. Вчерашним, липким и неподвижным. Зато через плоские, нелетние облака пробивался облик юного, кровавого солнца.

А спустя неделю по улицам шла бывшая гвардия. Шла в порт. Шла в старой, мятежной форме — кроме офицеров. Офицеры все были новые, переведенные из армии с повышением. А свои, прежние, кто не пошел в Сибирь — стали в лучшем случае сержантами. Гвардии — и другим мятежным полкам — назначили искупление кровью. Штурмовать Копенгаген с морским десантом. В случае победы обещалось полное прощение. И для бывших офицеров — возможность подать в отставку.

Баглиру «повезло» — его новое присутствие выходило окнами на эту процессию. Какая уж тут работа. Тем более, он как раз надумал поцеловался с Виа, нестерпимо прекрасной в кирасирской куртке и блестящем шлеме, когда в кабинет, сломив сопротивление нового Баглирова адъютанта Мировича, вторглись для возобновления дружбы конноартиллеристы во главе с — ого! — целым гвардии майором Кужелевым. К тому же майором, декорированным Андреевским крестом второй степени без мечей.