– Наверное, потому, что давление падает – это означает, что возвращаются холод и дождь. Конец солнечной погоде, которой мы так радовались! Поэтому я подумала, что вам, вероятно, захочется насладиться последним солнечным днем в Париже. Почему бы вам не отправиться в ателье мистера Уорта, чтобы забрать новые платья, которые вы заказали? Вы там, конечно, устроите настоящий переполох, а вам ведь всегда это доставляло удовольствие!

Конечно, Джесси, как всегда, была права! Когда я вышла на улицу и почувствовала на своей коже теплые солнечные лучи, мое настроение изменилось. Усевшись в новый фаэтон, я почувствовала прилив радости. Я откинула верх, и ветер окатил меня холодной волной, пытаясь освободить волосы от сеток и заколок. Прохожие ругались или изумленно смотрели вслед, так лихо я правила лошадьми – иногда я проезжала в считанных сантиметрах от препятствия.

Как обычно, мсье Уорт превзошел сам себя. Я примеряла свои обновки – два костюма для верховой езды, – а он суетился вокруг меня и поспешно делал микроскопические поправки. Один из них был темно-зеленый с черной отделкой, а другой – винного цвета, отделанный серебристо-серым. «Как раз под цвет глаз мадам!»

Платье для прогулок, два «городских» платья для покупок и чаепитий, а также для дневных приемов уже были тщательно упакованы и завернуты. Двое помощников с благоговением развернули мой новый «вечерний туалет», как назвал свое творение Уорт, – платье до сих пор лежит на кровати, на которую мне так и не довелось прилечь. У меня перехватило дыхание.

– Только вы, мадам, способны проявить достаточно смелости, чтобы надеть платье, которое предназначено впервые освободить женщин от клеток и обручей, – надеть еще до того, как оно станет, так сказать, последним криком моды. Вы видите, как оно необычно и как великолепно?

Я добавила угля в камин, и пламя поднялось выше, бросая отсвет на стол, за которым я пишу. В тот вечер в опере все взгляды были устремлены на меня, не избежал этой участи и сам император (что с его стороны было достаточно смело, потому что императрица Евгения, в свою очередь, бросала в его сторону гневные взгляды). А затем я удостоилась кивка и заговорщической улыбки княгини Полины де Меттерних, занимавшей ложу напротив. Княгиня ненавидит Евгению и готова привечать любого, кому удается ее затмить.

– Мое дорогое, прелестное дитя, вы сегодня пользуетесь успехом и, думаю, знаете об этом! – сказала де Меттерних, когда в первом антракте пригласила меня в свою ложу на бокал шампанского. Еще раз оглядев меня с головы до ног, она снова улыбнулась. – Конечно, это работа достойного мсье Уорта? Я сделаю ему выговор за то, что он не мне первой продемонстрировал свои вещи в новом стиле. Хотя он, возможно, был слишком занят пополнением гардероба «кринолиновой императрицы»…

– Я думаю – хотя и не вполне уверена, – что меня одобрили! – прошептала я сидевшей рядом со мной Джесси, как всегда, спокойной и красивой. – Но только не ее императорское величество! Это так же верно, как то, что завтра вечером я отплываю в Калифорнию!

Отплыть в Калифорнию с вечерним приливом… Это звучит как начало поэмы. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне кажется, что я механически выписываю стихи из книги. Я не могу сказать даже себе: «Я возвращаюсь домой в Калифорнию!» Я почему-то чувствую себя так, как будто у меня нет настоящего дома, так, будто у меня его никогда и не было! Я хотела бы – я даже думала об этом – еще на некоторое время остаться в Париже, попутешествовать по Европе. Хотела бы насладиться вновь обретенной свободой – от учебников, лекций, больничных палат, переполненных страждущими и умирающими, о которых я должна научиться думать отвлеченно, как о случаях из врачебной практики. Но, слава Богу, я все же прошла через это. Четыре года упорного, изматывающего труда, когда моя голова была все время занята, а тело настолько утомлено, что я почти падала на кровать и тут же засыпала крепким сном без сновидений. А утром Джесси будила меня, подавая дымящуюся чашку кофе со сливками, яйцо и бренди, чтобы встретить новый день, переходящий в ночь.

Но теперь все кончено! И хотя мне пришлось научиться курить сигары, выдавая себя за мужчину, чтобы быть принятой в консервативную «Эколь де медсин», зато все признали (пусть даже скрежеща зубами), что я действительно заработала тот драгоценный кусок пергамента, который удостоверяет всему миру, что я доктор медицины. В конце концов я победила! Но почему я все время себе это повторяю, как будто мне нужно себя в чем-то убедить?

Наверное, это внезапное похолодание и дождь, которому, кажется, не будет конца, так подействовали на меня, что лихорадочное веселье сменилось депрессией. Я не сплю, хотя часы на каминной полке напоминают, что уже скоро рассветет.

Новый комплект дневников в кожаных переплетах – толстый том на каждый месяц – это подарок в дорогу от Джесси.

– Я подумала, что теперь, когда вам не нужно больше изо дня в день столько писать, вы можете вновь вернуться к привычке каллиграфическим почерком вести дневник, как это было раньше, когда вы были еще посвободнее. Вы тогда будете помнить все, что с вами произошло, и сможете точно описать мне это в письме – а вы ведь будете мне писать, не так ли? Пожалуйста, Триста, я больше ни о чем вас не прошу!

– Ох, Джесси! Знали бы вы, как мне будет не хватать вас – моей дорогой, верной, любимой подруги! Как видите, я уже начала писать, еще будучи здесь, в этом уютном окружении, где мне все так знакомо! Я слышу недовольный тихий плач Джастин, которая проснулась голодная и мокрая и требует вашего внимания. А теперь ее плач вдруг прекратился, и я знаю, что вы только что забрали ее у няни и положили к себе в постель.

О проклятие! Да, почему бы мне не подчеркнуть это слово! Будь проклято это мое настроение и мое эгоистичное нежелание ехать к тем, кто меня любит и во мне нуждается! Я должна быть счастлива, должна радоваться при мысли, что снова увижу Калифорнию, все то, что вспоминала, к чему стремилась, когда была в Бостоне и в школе. Я снова увижу папу и смогу сама рассказать ему свои новости, увижу Мари-Клэр…