Урна

«В „Урне“ я собрал стихотворения, объединенные общностью настроений; лейтмотив этой книги — раздумье о бренности человеческого естества с его страстями и порывами, и думаю, что не случайно все стихотворения этого цикла вылились в ямбах, этой наиболее удобной и разнообразной в ритмическом отношении форме.
В отделах „Зима“ и „Разуверенья“ изображается разочарование в земных страстях, и душа погружается в холод философических раздумий (ментальный план); но здесь же открывается и демонизм философии, которая, взятая сама по себе, ведет к чистому люциферианству („Философическая грусть“). В отделах „Тристии“ и „Думы“ собирается последний пепел: пепел хотя и возвышенного до символизма разочарования в жизни, но все еще разочарования. Разочарование это свободно от люциферических искусов. Где-то уж брежжит заря примиренности: „Голос Безмолвия“».
Андрей Белый, Москва, 14 января 1909

Ты одинок. И правишь бегЛишь ты один — могуч и молод —В косматый дым, в атласный снегПриять вершин священный холод.В горах натянутый ручейСвоей струею серебристойПоет — тебе: и ты — ничей —На нас глядишь из тучи мглистой.Орел вознесся в звездный деньИ там парит, оцепенелый.Твоя распластанная теньСечет ледник зеркально-белый.Закинутый самой судьбойНад искристым и льдистым пиком,Ты солнце на старинный бойЗовешь протяжным, вольным криком.Полудень: стой — не оборвись,Когда слетит туманов лопасть,Когда обрывистая высьРазверзнет под тобою пропасть.Но в море золотого льдаПадет бесследно солнце злое.Промчатся быстрые годаИ канут в небо голубое.

1904

Москва

Грустен взор. Сюртук застегнут.Сух, серьезен, строен, прям —Ты над грудой книг изогнут,Труд несешь грядущим дням.Вот бежишь: легка походка;Вертишь трость — готов напасть.Пляшет черная бородка,В острых взорах власть и страсть.Пламень уст — багряных маков —Оттеняет бледность щек.Неизменен, одинаков,Режешь времени поток.Взор опустишь, руки сложишь…В мыслях — молнийный излом.Замолчишь и изнеможешьПред невеждой, пред глупцом.Нет, не мысли, — иглы молнийВозжигаешь в мозг врага.Стройной рифмой преисполниВихрей пьяные рога,Потрясая строгим тономЗвезды строящий эфир…Где-то там… за небосклономЗасверкает новый мир; —Там за гранью небосклона —Небо, небо наших душ:Ты его в земное лоноРифмой пламенной обрушь.Где-то новую туманностьНам откроет астроном: —Мира бренного обманность —Только мысль о прожитом.В строфах — рифмы, в рифмах — мыслиСозидают новый свет…Над душой твоей повислиНовые миры, поэт.Всё лишь символ… Кто ты? Где ты?..Мир — Россия — Петербург —Солнце — дальние планеты…Кто ты? Где ты, демиург?..Ты над книгою изогнут,Бледный оборотень, дух…Грустен взор. Сюртук застегнут.Горд, серьезен, строен, сух.

Март 1904

Москва

Упорный маг, постигший числаИ звезд магический узор.Ты — вот: над взором тьма нависла…Тяжелый, обожженный взор.Бегут года. Летят: планеты,Гонимые пустой волной,—Пространства, времена… Во сне тыПовис над бездной ледяной.Безводны дали. Воздух пылен.Но в звезд разметанный алмазС тобой вперил твой верный филинОгонь жестоких, желтых глаз.Ты помнишь: над метою звезднойИз хаоса клонился тыИ над стенающею безднойСтоял в вуалях темноты.Читал за жизненным порогомТы судьбы мира наизусть…В изгибе уст безумно строгомЗапечатлелась злая грусть.Виси, повешенный извечно,Над темной пляской мировой,—Одетый в мира хаос млечный,Как в некий саван гробовой.Ты шел путем не примиренья —Люциферическим путем.Рассейся, бледное виденье,В круговороте бредовом!Ты знаешь: мир, судеб развязка.Теченье быстрое годин —Лишь снов твоих пустая пляска;Но в мире — ты, и ты — один,Всё озаривший, не согретый,Возникнувший в своем же сне…Текут года, летят планетыВ твоей несчастной глубине.

1904,1908

Москва

Туманы, пропасти и гроты…Как в воздух, поднимаюсь яВ непобедимые высоты,Что надо мной и вкруг меня.Как в воздухе, в луче эфирномВознесся белоснежный пик,И от него хрустальным фирномСлетает голубой ледник…У ледяного края бездныПровеял облак ледяной:Мгла дымная передо мной…Ударился о жезл железныйМой посох бедный, костяной:И кто-то темный из провалаВыходит, пересекши путь,И острое вонзилось жалоВ мою взволнованную грудь…Раскатам мстительного смеха,Раскатам бури снеговойОтветствует громами эхо…И катится над головой —Тяжеловесная лавина,Но громовой, летящий комОскаленным своим жерломСъедает мертвая стремнина.Глухие стоны ураганаУпали в пасти пропастей,Скользнули на груди моей,Свиваясь, лопасти тумана,Над осветленной крутизнойИстаяв ясными слезами…И кто же! — брат передо мнойС обезумевшими очами —Склонился, и железный свойОн поднял жезл над головой…Так это — ты?.. Но изумленный,Безгневный, улыбнулся лик;И жезл упал окровавленныйНа звонкий, голубой ледник.«Высоких искусов наукуИ марева пустынных скалМы поняли», — ты мне сказал:Братоубийственную рукуЯ радостно к груди прижал…Пусть шел ты от одной долины,Я — от другой (мой путь иной): —Над этой вечной крутизнойНа посох бедный, костянойТы обменял свой жезл змеиный.Нам с высей не идти назад:Мы смотрим на одни вершины,Мы смотрим на один закат,На неба голубые степи; —И, как безгрешные венцы,Там ледяных великолепииБлистают чистые зубцы.Поэт и брат! В заре порфирнойТеперь идем — скорей, туда —В зеркальные чертоги льдаХрустальною дорогой фирна.

1909

Бобровка

Снега синей, снега туманней;Вновь освеженной дышим мы.Люблю деревню, вечер раннийИ грусть серебряной зимы.Лицо изрежет ветер резкий,Прохлещет хладом в глубь аллей;Ломает хрупкие подвескиЛедяных, звонких хрусталей.Навеяв синий, синий инейВ стеклянный ток остывших вод,На снежной, бархатной пустынеВоздушный водит хоровод.В темнеющее поле прыснетВечерний, первый огонек;И над деревнею повиснетВ багровом западе дымок;Багровый холод небосклона;Багровый отблеск на реке…Лениво каркнула ворона;Бубенчик звякнул вдалеке.Когда же в космах белых тонетВ поля закинутая ель,Сребро метет, и рвет, и гонитНад садом дикая метель,—Пусть грудой золотых каменьевВскипит железный мой камин:Средь пламенистых, легких звеньевТрескучий прядает рубин.Вновь упиваюсь, беспечальный,Я деревенской тишиной;В моей руке бокал хрустальныйИграет пеной кружевной.Вдали от зависти и злобыМне жизнь окончить суждено.Одни суровые сугробыГлядят, как призраки, в окно.Пусть за стеною, в дымке блеклой,Сухой, сухой, сухой мороз,—Слетит веселый рой на стеклаАлмазных, блещущих стрекоз.

1907

Петровское

Год минул встрече роковой,Как мы, любовь лелея, млели,Внимая вьюге снеговой,Как в рыхлом пепле угли рдели.Над углями склонясь, горишьТы жарким, ярким, дымным пылом;Ты не глядишь, не говоришьВ оцепенении унылом.Взгляни чуть теплится огонь;В полях пурга пылит и плачет;Над крышею пурговый конь,Железом громыхая, скачет.Устами жгла давно ли тыДо боли мне уста, давно ли,Вся опрокинувшись в цветыЖелтофиолей, роз, магнолий.И отошла… И смотрит злоВ тенях за пламенной чертою.Омыто бледное челоВолной волос, волной златою.Почерк воздушный цвет ланит.Сомкнулись царственные веки.И всё твердит, и всё твердит:«Прошла любовь», — мне голос некий.В душе не воскресила тыВоспоминанья бурь уснувших…Но ежели забыла тыЗнаменованья дней минувших,—И ежели тебя со мнойЛюбовь не связывает боле,—Уйду, сокрытый мглой ночной,В ночное, в ледяное поле:Пусть ризы снежные в ночиВскипят, взлетят, как брошусь в ночь я,И ветра черные мечиПрохладным свистом взрежут клочья.Сложу в могиле снеговойЛюбви неразделенной муки…Вскочила ты, над головойСвои заламывая руки.

1907

Москва

Над крышею пурговый коньПронесся в ночь… А из каминаСтреляет шелковый огоньСтруею жалящей рубина.«Очнись: ты спал, и я спала…»Не верю ей, сомненьем мучим.Но подошла, не обожглаЛобзаньем пламенно текучим.«Люблю, не уходи же — верь!..»А два крыла в углу тенистомИз углей красный, ярый зверьРассеял в свете шелковистом.А в окна снежная волнаАтласом вьется над деревней:И гробовая глубинаНавек разъята скорбью древней…Сорвав дневной покров, онаБессонницей ночной повисла —Без слов, без времени, без дна,Без примиряющего смысла.

1908

Москва

В окне: там дев сквозных пурга,Серебряных, — их в воздух бросит;С них отрясает там снега,О сучья рвет; взовьет и носит.Взлетят и дико взвизгнут в ночь,Заслышав черных коней травлю.Печальных дум не превозмочь.Я бурю бешеную славлю.Когда пойду в ночную ярь,Чтоб кануть в бархате хрустящем,Пространство черное, ударь,—Мне в грудь ударь мечом разящим.Уснувший дом. И мы вдвоем.Пришла: «Я клятвы не нарушу!..»Глаза: но синим, синим льдомТвои глаза зеркалят душу.Давно всё знаю наизусть.Свершайся, роковая сказка!Безмерная, немая грусть!Холодная, немая ласка!Так это ты (ужель, ужель!),Моя серебряная дева(Меня лизнувшая метельВ волнах воздушного напева),Свивая нежное руно,Смеясь и плача над поэтом,—Ты просочилась мне в окноСнеговым, хрупким белоцветом?Пылит кисеи кисейный дым.Как лилия, рука сквозная…Укрой меня плащом седым,Приемли, скатерть ледяная.Заутра твой уснувший другНе тронется зеркальным телом.Повиснет красный, тусклый крутНа облаке осиротелом.