В лицо Конану пахнуло едкой вонью, вышибавшей слезы из глаз; отступив на пару шагов, он осмотрел чудовище.

Древнему шаману, победителю Ксальтотуна, воистину удалось пленить демона тьмы! Один вид его вызывал безотчетный ужас; люди, слабые духом, могли бы сойти с ума при одном взгляде на эту огромную, отвратительную, расплывшуюся фигуру. Но вряд ли безумие узревших эту тварь продолжалось бы слишком долго - демон никого не оставлял в живых. Рассматривая его, Конан ощутил тот первобытный ужас, что, порождаемый инстинктами, оживает в душе в моменты смертельной опасности; но длилось это лишь миг. Жрец Асуры, искоса взглянув на демона, продолжал творить свои заклятья, а Конан, злобно сплюнув, поднял секиру и шагнул вперед.

Лапы монстра шаркнули по каменному полу, его огромное расплывчатое тело неопреденных форм, черное и мохнатое, покачнулось, обретая равновесие, и на аквилонского короля уставились маленькие, злобные и тупые глазки, едва заметные в густой шерсти. Под ними багровело щупальце - хобот, служивший демону то ли носом, то ли ртом; клыков Конан у него не разглядел, но когти на передних лапах были огромными, кривыми и острыми, как туранские ятаганы.

С чудищами подобного или иного обличья киммерийцу приходилось встречаться не раз, и он замечал, что не столько вид их, жутковатый и мерзкий, приводит человека в ужас и отчаяние, сколько что-то непонятное, таинственное, потустороннее, обитавшее внутри демонической твари и каким-то образом ощущаемое сразу любым живым существом - некая злая сила, которой Нергал, Сет и другие черные боги наделяли своих служителей. И в этой бесформенной мохнатой твари чувствовалась та же дикая мощь, то же стремление к убийству и крови, та же разрушительная страсть к уничтожению, та же необоримая тяга к злу. Впрочем, стоило ли упрекать ее? Какой создал эту тварь Нергал, такой она и была; а к Нергалу у Конана претензий не имелось.

Со свистом втянув смрадный воздух, монстр качнулся огромным телом к королю, будто хотел расплющить его. В лицо Конану вновь пахнуло холодом и смрадом, но глаза его уже не слезились и оружие не дрожало в руках. Он ударил; протяжно свистнула секира, сверкнул венчающий ее хрустальный шарик, лунное лезвие описало дугу, опустилось, проникло в грудь и брюхо твари, разрезало их, рассекло… Монстр отпрянул с пронзительным визгом, но след, оставленный топором, уже исчезал, словно плоть демона состояла не из мяса и костей, а из расплавленного воска, из дыма или из воды. Быть может, подумал Конан, снова вскидывая секиру, плоть эта и не существует на самом деле, а значит, демона нельзя убить при помощи оружия, пусть и врученного самим всевидящим Асурой… Если так, остается рассчитывать лишь на заклятия Хадрата!

Он решил дать жрецу время. Хадрат по-прежнему что-то бормотал у него спиной, то повышая голос, то почти шепча, то вдруг принимаясь петь; краем глаза Конан заметил, что воздух вокруг адепта Асуры начинает светиться, а над головой, разбрасывая синеватые искры, встает высокая огненная тиара, пламенный ореол, парящий над темным капюшоном. Он дрожал и мерцал, и в такт его сиянию хрустальный шарик на рукояти секиры то наливался яростным светом, то пригасал, становясь почти черным, словно бы вырезанным из обсидиана.

Конан, прикрывая жреца, рубил и рубил, оттеснял тварь к алтарю. Свистело лунное лезвие, пролетавшее перед красноватым хоботом монстра, впивалось в его зыбкую плоть, жалило, жгло, рассекало бесплотную тушу, и с каждым ударом раны демона затягивались все медленнее, а визг его делался все пронзительней и громче. Вероятно, он ощущал боль, хотя топор Асуры не наносил чудовищу зримых повреждений; но лишь боги ведали, где запрятана смерть этой твари, порождения Серых Равнин. Во всяком случае, асгардская секира и клинок короля, выкованные человеческими руками, вреда бы ей не нанесли.

Внезапно демон взвыл, то ли с яростью, то ли с насмешкой, и тело его начало пухнуть, расползаться, заполняя пещеру с необыкновенной быстротой. Он растекался по полу зловонной бурой массой, словно сгнившая на солнце медуза; бурая слизь затопила мраморный пьедестал, потом ринулась к стенам, выбрасывая бесчисленные щупальцы с остроконечными когтями. Смрад стоял жуткий, и Конан почувствовал, что начинает задыхаться. Его волшебное оружие не тяготило рук, но каждый удар, каждый выпад отнимал частицу силы, и постепенно движения короля лишались стремительности. Испарина выступила у него на лбу, старые шрамы побагровели и налились кровью, грозный свист секиры сделался тише; холодная склизкая масса, ускользающая от ударов, стала окружать его, она тряслась и обжигала кожу, вооруженные когтями щупальцы рвали стальные звенья кольчуги, норовили ужалить в лицо…

Склонив голову к плечу, Хадрат уже не шептал, не бормотал, а в полный голос творил свои заклятья. Матовая кожа жреца совсем побелела, пот крупными каплями скатывался по щекам, но окружавшее его сияние становилось все более ярким, и обжигало Конану спину. Раскат грома ударил под сводами подземелья; голос жреца поднимался все выше и выше, затем зазвенел, будто бронзовый гонг, эхом отзываясь от влажных стен пещеры.

Но Конан ничего не слышал. Желеобразное тело монстра окутывало его, он извивался и барахтался, рубил отвратительную склизкую массу; кожа его горела от ожогов, кольчуга была прорвана в десятке мест, в голове мутилось от отвратительного запаха. Смрад этот был настолько силен, что обжигал гортань и веки, и каждый вздох казался Конану глотком яда. Он изнемогал; руки его то и дело соскальзывали с залитого слизью топорища, свет мерк перед глазами, а лезвие секиры уже не мерцало серебристым лунным сиянием, а багровело, напоминая оттенком кровавую вечернюю зарю.

Вдруг шарик, венчавший рукоять, померк, вспыхнул и засиял ровным ослепительным блеском. Спину, плечи и затылок Конана окатило жаром; пламенная стена миновала его, палящим занавесом придвинулась к желеобразному телу монстра, огненными языками заплясала над ним. Гром вновь раскатился под сводами пещеры, но сквозь этот грозный рокочущий гул до Конана долетели слова жреца:

– Асура с нами!
– кричал он.
– Всевидящий глядит на нас! Он даровал силу! Руби! Руби, мой повелитель!

Асура и в самом деле великий бог, думал Конан, нанося последний удар. Но лезвие его секиры еще не успело погрузиться в плоть чудовища, как с серебристого лунного серпа сорвалась молния, фонтаны пламени взмыли к потолку, огонь взревел, алые языки прошлись по стенам, по полу, по мраморному пьедесталу и золотому ларцу, будто вылизывая их; затем опали, как лепестки увядшего цветка. Нестерпимый смрад исчез, в пещере сгустился полумрак, но сквозь едкие слезы, что еще бежали из глаз, Конан увидел, что в воздухе медленно кружится черная пыль.