– Тут всюду его земли. А столицу поищи сам!

И киммериец двинулся к башенке, волоча за собой четырех стражей. Тоиланна, ругаясь и бормоча проклятья на десяти неведомых языках, бежал следом; подол его просторной туники развевался на ветру и хлопал по ногам.

– Не думай, атталантское отродье, что ты так уж необходим благородному, - прошипел маг в спину Конану.
– Все, что нам надо, мы найдем без тебя. А ты - ты сгниешь в саркофаге!

Конан молча переступил порог и огляделся.

Башенка была двухэтажной, и в нижнем помещении располагалась охрана. Всего шесть человек; трое, в полном вооружении, стояли у спиральной лестницы, что вела наверх, и столько же, без шлемов и кольчуг, но с мечами у пояса, отдыхали, сидя на корточках у невысокого стола. Посреди него Конан узрел небольшую плоскую флягу, и еще два десятка таких же фляжек - на полке у полупрозрачной стены. В руках у солдат были кубки, однако совсем крошечные, на один глоток, что изрядно удивило киммерийца. Ослиную мочу хлебать такими чашами, промелькнуло у него в голове.

Он замер, сильно втянул носом воздух и повернулся к магу.

– Вино! Почему ты не дал мне вина, безволосая крыса?

Тоиланна злобно ощерился.

– Хватит с тебя мяса, меда и сухарей! А вино… Боюсь, наше грондарское вино будет слишком крепким для твоей башки!

– Надо попробовать, - сказал Конан и потянулся к фляге на столе. Пахло из нее недурственно.

Но солдаты, налегая на палки с ошейниками, потащили его к лестнице. Киммериец выругался; жесткие ремни резали шею и сдавливали глотку. "Вина жалеешь, бледная немочь!
– с яростью подумал он про мага.
– Ничего! Скоро окажешься на дне, а я тебе помогу нахлебаться соленой водицы!"

Два солдата шли впереди, волоча его по лестнице, двое придерживали сзади. Последним поднимался крючконосый колдун. Так они и забрались наверх, в округлую камеру, стены которой сияли и переливались подобно шлифованным вендийским алмазам. Конан прижмурил глаза, потом, привыкнув, раскрыл их пошире, уставившись на три полупрозрачных саркофага, окруживших массивную колонну - из того же вещества, походившего на алмаз или хрусталь. Два саркофага были пусты, а в третьем лежал волосатый Арргх, и звероподобное его лицо искажала страдальческая гримаса. В колонне пульсировал голубой огонь; вспышки его были медленными и ритмичными, и в такт им челюсть Арргха подрагивала, а могучие руки дергались, как у тряпичной куклы. Однако волосатый спал, и какие б кошмары не грезились ему в колдовском забытьи, пробудиться по своей воле он, видимо, не мог.

Тоиланна откинул крышку с одного из свободных саркофагов, солдаты подвели к нему Конана, разом сдернули петли и толкнули его внутрь. Жесткое ложе обожгло холодом нагую спину и босые ноги, ибо иной одежды, кроме коротких туранских шароваров да мягкого кушака, у киммерийца не имелось. Таким он покинул палубу гибнущего "Ильбарса" и таким лег в этот алмазный гроб. Но теперь у него не было даже кинжала.

Вспомнив про свой клинок с витой серебряной рукоятью, что висел сейчас у пояса мага, Конан встрепенулся и пробормотал:

– Ты, крючконосый! Украл мой нож, так? Отдай!

– Зачем тебе?

– Я не усну, если рядом не будет оружия.

– Уснешь! Все засыпают, и ты уснешь, поганое семя!
– Глаза мага зловеще сверкнули.

– Отдай кинжал, - повторил Конан.
– Здесь нет ни циновки, ни ковра, так я положу его под голову. Будет вместо подушки.

Но Тоиланна не собирался вступать с ним в спор и с лязгом задвинул крышку. Конан тут же вцепился крепкими пальцами в плечо, царапая кожу. Кинжал выпросить ему не удалось, и он не мог нанести рану посерьезней, которая не дала бы ему уснуть, но боль от царапин тоже казалась весьма заметной. Прислушиваясь к ней, он начал размышлять о несчастливом морском походе, закончившемся для "Ильбарса" в каменных драконьих челюстях. Три туранские галеры, - "Ильбарс", "Ксапур" и "Ветер Акита" были посланы к Жемчужным Островам за данью, которую обычно переправлял в столицу властитель Шандарата, вассал туранского владыки. Но советники Илдиза полагали, что не весь драгоценный жемчуг попадает в аграпурские сокровищницы, и потому три боевые галеры с отборными солдатами были посланы на север. В этом походе можно было обогатиться, и Конан, как остальные Синие Тюрбаны, полагал, что ему привалила удача.

И чем же все кончилось? Его изловили, как куропатку, и запихнули в стеклянный гроб! А остальные - и гребцы, и моряки, и воины - уже покоятся на дне морском…

Он стал вспоминать всех поименно, начиная с Кер Вардана, шкипера, и Дайлассема Айя, командовавшего полусотней солдат, что плыли на "Ильбарсе". Прозвища своих соратников и матросов он знал, а вот с подневольными гребцами дело обстояло хуже - у них, по большей части, не было ни кличек, ни имен. Тогда Конан начал представлять их лица, и вскоре ему показалось, что он сидит на гребной палубе вместе с невольниками, что под ним жесткая и мокрая скамья, а в руках его весло. Затем киммериец услышал мерные удары барабана, задававшие темп гребли, и навалился на рукоять. Толстая, отполированная прикосновениями человеческих пальцев, она ходила в его ладонях взад-вперед, взад-вперед; он ощущал упругое сопротивление волны, но не слышал ни завывания урагана, ни хриплых вздохов гребцов, ни окриков надсмотрщика; лишь барабанный грохот бил и бил в уши, призывая поторопиться. Грести с каждым мгновением становилось все тяжелей, но он знал, что останавливаться нельзя, и со всей силой наваливался на рукоятку.

Так продолжалось долго; быть может, целую вечность Конан просидел на скамье, не удивляясь, как он, воин, попал сюда. Голова была пустой, свободной от воспоминаний, страхов, недоумения, гнева, и знал он лишь об одном: надо грести. И греб! Греб так, словно от этого зависела его жизнь.

Что-то лязгнуло, Конан открыл глаза и увидел руки Тоиланны, сдвигавшие крышку. Потом лицо грондарского чародея нависло над ним: крючковатый нос, безволосый череп, огромные водянистые глаза, торжествующая ухмылка на губах.