— Это больше чем любопытство.

— Вы нарушаете процедуру. Здесь я должен задавать вопросы вам.

— Чтобы выяснить, не я ли убила собственного мужа, — сказала она. — Или заказала убить.

Молчание.

— Ведь вы собираетесь просветить нас насквозь, старший инспектор. Вы будете копаться в делах моего мужа, залезете в его частную жизнь, разоблачите его мелкие грешки — его пристрастие к порнухе, к дешевым шлюхам, дешевым… дешевым сигаретам.

Она потянулась к столу, взяла пачку «Сельтас» и с силой пихнула в сторону Фалькона, так что та соскользнула ему на колени.

— И меня вы не оставите в покое. Я буду у вас главной подозреваемой. Вы же видели этот компромат. — Она указала на стоявший за ее спиной телевизор.

— Дом номер семнадцать по улице Рио-де-ла-Плата?

— Вот именно. Там живет мой любовник, старший инспектор. Ведь вы, конечно, будете беседовать и с ним.

— Как его имя? — спросил он, доставая ручку и блокнот и наконец переходя к делу.

— Он третий сын маркиза де Пальмеры. Его зовут Басилио Томас Лусена.

Она произнесла это с гордостью, или ему померещилось? Он записал имя в блокнот.

— Сколько ему лет?

— Тридцать шесть, старший инспектор, — ответила она. — Вы начали, не дав мне закончить.

— Это и есть сдвиг с мертвой точки.

— Она встречалась с кем-то еще?

— Кто?

— Прокурор.

— Полагаю, это не…

— Встречалась?

— Нет.

— Это тяжело, — сказала она, — по-моему, это гораздо тяжелее.

— Что? — спросил он, злясь на себя за то, что попался на ее удочку.

— Быть брошенным женой, потому что ей лучше вообще ни с кем, чем с тобой.

Ее слова вонзились в него, как добела раскаленная игла. Он медленно поднял голову.

Сеньора Хименес обводила взглядом комнату, как будто попала сюда первый раз в жизни.

— Вы знали, что ваш муж принимает «Виагру»? — спросил он.

— Да.

— А его врач знал?

— Полагаю, что да.

— Вам, наверно, известно, какой это риск для мужчины за семьдесят.

— Он был здоров как бык.

— Но он сбросил вес.

— По предписанию врача. Холестерол.

— Он должен был очень следить за питанием.

— Это я следила за его питанием, старший инспектор.

— Но как ресторатору, при таком обилии всякой еды…

— Весь штат ресторанов нанимается и управляется мной, — сказала она. — Работников предупреждали, что всякий, кто даст ему хоть одну лишнюю крошку, будет без промедления уволен.

— И со многими пришлось расстаться?

— Они севильцы, старший инспектор, а севильцы, как вам, возможно, известно, редко принимают что-либо всерьез. Мы лишились троих, прежде чем до них дошло, что это не шутки.

— Я сам, между прочим, севилец.

— Значит, вы долго жили за границей, раз так… посерьезнели.

— Я двенадцать лет проработал в Барселоне и по четыре года в Сарагосе и Мадриде, прежде чем вернулся в Севилью.

— Это похоже на понижение.

— Отец заболел, и я попросил перевести меня сюда, чтобы быть поближе к нему.

— Он поправился?

— Нет. Он не дожил до нового тысячелетия.

— И все-таки мы уже встречались с вами раньше, старший инспектор, — сказала она, смяв окурок.

— Ну, значит, я не помню.

— На похоронах вашего отца, — напомнила она. — Ведь ваш отец Франсиско Фалькон?

— До сих пор вам в это не верилось, — заметил он и подумал: посмотрим, как ты теперь запоешь.

— Это его вы искали на фотографиях? — спросила она. Он кивнул. — Не стоило трудиться. Он не принадлежал к тому кругу, в котором вращался мой муж. Он никогда не посещал ресторанов. Сомневаюсь, чтобы они вообще были знакомы. Я пошла на его похороны, потому что я знала его. У меня есть три его картины.

Он представил себе отца в обществе Консуэло Хименес. Отцу нравились привлекательные женщины, особенно если они покупали его дурацкие художества… но эта? Возможно, именно такая и могла бы заинтересовать старика. Эффектная, малость безвкусная франтиха с острым, как бритва, языком и превосходно развитой интуицией. Обычные покупатели его картин всегда старались сказать о них что-нибудь «умное», хотя умного в них ничего не было. Консуэло Хименес повела бы себя иначе. Она не стала бы умничать перед отцом: возможно, высказала бы какое-то непосредственное суждение или даже попыталась описать свое впечатление, на что большинство поклонников, ослепленных лучами его грандиозной славы, никогда не отважилось бы. Да. Отцу бы это понравилось. Несомненно.