Т.Ч. обернулся. Его глаза взывали к моему разуму и, не найдя отклика, к жалости. У меня не было ни потребности, ни желания объясняться, поэтому, размахнувшись, я ребром ладони рубанул ему по горлу с такой зверской силой, что раздался треск. Он выронил кисть и палитру и рухнул на колени, отчаянно пытаясь вдохнуть. Встав за его спиной, я одной рукой закрыл ему рот, а другой зажал нос. Мой жестокий удар превратил этого крепкого мужчину в ватную куклу. Только когда смерть затуманила ему сознание, инстинкт самосохранения влил силу в его руки, но было уже слишком поздно. Я держал крепко и задул эту последнюю вспышку гаснущего пламени. Положив Т.Ч. на пол лицом вниз, я снял четыре «ню» с подрамников, свернул их в трубку и поставил рядом с дверью. Потом взял пятилитровую канистру с уайт-спиритом и облил им пол и неподвижное тело. Рядом были еще скипидар и спирт. Я бросил зажженную спичку и вышел. Вернувшись к себе в мастерскую, я спрятал холсты на чердаке над своей кроватью и лег спать. Дело было сделано, и сон пришел мгновенно».

Хавьер опустошил стакан. Чем больше отвратительный дух прочитанного расползался по комнате, тем чаще он подливал себе виски и в конце концов опьянел. Чувство торжества улетучилось. Его лицо уподобилось расплывшейся от жары резине. Вокруг ног валялись фотокопии, выпавшие из его ослабевших пальцев. Голова склонилась к плечу. Шея хрустнула в попытке приподняться, пока он еще инстинктивно сопротивлялся сну и всему, что там его подстерегало, но изнеможение — физическое и душевное — победило.

Во сне Хавьер увидел самого себя спящим, но не взрослым, а ребенком. Он ощущал спиной тепло, лежа под надежным укрытием противомоскитной сетки. Он пребывал в состоянии полудремы, которое не мешало ему осознавать, что его спину греет солнце, и различать сквозь полуопущенные веки топорщащуюся у лица кисею на фоне белой стены. Детское счастье екнуло у него в груди, когда он услышал голос матери, зовущей его по имени:

«Хавьер! Хавьер! Despiertate ahora, Хавьер!» [126]

Он мгновенно проснулся, так как был уверен, что она окажется здесь, в его комнате, и он будет счастлив и любим.

Но ее не оказалось. Какой-то миг все вертелось у него перед глазами, прежде чем обрело очертания. Он опять сидел в кабинете на стуле, но только не на своем. Это был стул с высокой спинкой из столовой, и он не мог подняться с него, так как что-то удерживало его за шею, запястья и лодыжки. Босые ноги стояли на холодных плитках пола.

Понедельник, 30 апреля 2001 года,

дом Фалькона, улица Байлен, Севилья

Со стола перед ним все исчезло, не было и картин на стене.

— Проснулись, Хавьер? — произнес голос за его спиной.

— Проснулся.

— Если попробуете закричать, мне придется заткнуть вам рот твоими же носками. Так что будьте благоразумны.

— Я не в том состоянии, чтобы кричать, — ответил Фалькон.

— Неужели? — сказал голос. — Я вижу, вы занимались чтением. Ну и как, прочитали?

— Прочитал.

— И что же вы думаете о великом Франсиско Фальконе и его надежном агенте, Районе Сальгадо?

— А как ты считаешь, что я могу о них думать?

— Скажите, я хотел бы это услышать.

— Я уже догадывался, что он был гнилой личностью… Я нашел в его мастерской те пять жутких холстов… а теперь… я в этом уверен. Я до сих пор не знал, что он был еще и мошенником. Теперь он для меня однозначно мерзавец, и больше ничего.

— Люди весьма снисходительны к гению, — сказал голос. — Ваш отец это понимал. В наши дни, если ты гений, тебе позволено даже насиловать и убивать. Почему мы все прощаем тому, кого Бог наделил талантом? Почему мы миримся с заносчивостью и грубостью какого-нибудь дурака футболиста только потому, что он гениально забивает голы? Почему мы закрываем глаза на пьянство и грязные связи поэта, пока он дарит нам прекрасные стихи? Почему мы все спускаем гениям?

— Да потому что лень связываться, — ответил Хавьер.

— Ваш отец был прав, — произнес голос. — У вас действительно своеобразный взгляд на вещи.

— Когда он тебе такое сказал?

— Это есть где-то в его дневнике.

— Он всегда говорил мне, что я благословлен нормальностью.

— Просто у него были кое-какие подозрения.

— Какие, например?

— Все по порядку, — заявил Серхио.

— Ну так давай, устанавливай порядок.

— До какой подлости, по-вашему, мог опуститься ваш отец? — спросил голос. — Пока нам известно, что он был убийцей, контрабандистом, развратником, мошенником и вором. В мире полно людей такого сорта. Это обыкновенные мерзавцы. Что же выделяло его из их ряда?

— Мой отец был наделен харизмой. Он был обаятелен, остроумен, интеллигентен…

— Никакой вампир не станет ходить по улицам, роняя с клыков кровь, — сказал Серхио. — Ему приходится быть двуличным, иначе общество сразу же отторгнет его.

— Отец понимал, что человеческая натура двойственна, что добро и зло сосуществуют в каждом из нас…

— Это отговорка, Хавьер, — сказал голос. — Не это делало его исключительным.

Фалькон дернулся, и путы натянулись, послав в мозг болевой импульс.

— Он святотатец, — сказал Хавьер.

— Обычное дело.

— Он предатель.

— Ничего особенного, но уже теплее, — произнес голос. — Постарайтесь придумать что-то выдающееся, из ряда вон выходящее…

— Не получается. Может, тебе это лучше удастся. Ты выведываешь о людях такое, что повергает их в смертельный ужас. По-моему, вот это и есть нечто выдающееся.

— Вы считаете меня настоящим злодеем?

— Ты убил трех человек самым зверским…

— Я не убивал.