Он прервал ее, накрыв ее рот своими губами, его возбуждение нарастало, руки лихорадочно блуждали по ее плечам и спине. Едва не задохнувшись, Амелия с трудом оторвала от него губы.

– Скажи, что ты любишь меня, – умоляла она, ощущая тяжесть в груди. – Ты должен. О Господи, Колин… – Она терлась залитым слезами лицом о его лицо. – Ты был таким злым, таким жестоким со мной.

– Ты не можешь быть моей. Ты не должна хотеть меня. Мы не можем… – Колин с громким проклятием оторвался от нее, – Ты слишком молода для меня, и я тебе неровня! Не говори мне больше ничего, Амелия. Я слуга. И я всегда буду всего лишь слугой, а ты всегда останешься дочерью виконта.

Она обхватила себя за плечи руками, содрогаясь всем телом, словно от холода, а не от изнурительной жары. Во рту пересохло, распухшие губы предательски дергались.

– Но ты ведь действительно любишь меня, правда? – спросила она тонким дрожащим голосом, несмотря на все ее усилия казаться сильной.

– Не спрашивай меня об этом.

– Неужели ты можешь отказать мне даже в такой малости? Уж если я никоим образом не могу получить тебя, если ты никогда не будешь моим, разве ты не можешь сказать мне, что хотя бы твое сердце принадлежит мне?

Колин испустил стон.

– Я подумал, что будет лучше, если ты возненавидишь меня. – Он откинул голову назад, уставившись в небо невидящим взглядом. – Я надеялся, что тогда я перестану мечтать.

– Мечтать о чем? – Отбросив осторожность, Амелия подошла к нему и засунула руку ему под свитер, чтобы погладить твердую выпуклость внизу живота.

Он перехватил ее руку за запястье, яростно сверкнув глазами.

– Не касайся меня. Не смей!

– Похожа реальность на мои мечты? – мягко спросила она. – В них ты целуешь меня так же, как это сделал минуту назад, и говоришь мне, что любишь меня больше всего на свете?

– Нет, – буркнул он в ответ. – Это не романтичные девичьи мечты. Это чисто мужские мечты, Амелия.

– Вроде того, что ты проделывал с той девицей? – Нижняя губа Амелии задрожала, и она прикусила ее, дабы скрыть предательское волнение. Ее мозг наводнили болезненные воспоминания, усугубившие непривычное томление тела и сердечные страдания. – Ты мечтаешь о ней тоже?

Колин вновь привлек ее к себе.

– Никогда.

Он поцеловал ее, более легким и не столь требовательным поцелуем, чем прежде, но не менее страстно. Его губы легкими, словно порхания мотылька, движениями едва касались ее губ, язык едва проникал в рот. Это был чистый, почти невинный поцелуй, но одинокое сердце девушки восприняло его, как иссушенная земля пустыни – внезапный дождь.

Обхватив ее лицо ладонями, Колин выдохнул:

– Только это и означает заниматься любовью, Амелия.

– Скажи мне, что ее ты так не целовал. – Она тихо плакала, ее ногти впились в спину Колина сквозь свитер.

– Я никого не целую. И никогда не целовал. – Он прижался лбом к ее лбу. – Только тебя. И никого, кроме тебя.

– Мария.

Звук ее имени, произнесенного хриплым голосом Кристофера, заставил Марию всхлипнуть от вспыхнувшего желания, смешанного со страхом.

Она не могла справиться с чувствами, которые пират пробуждал в ней, – этакой странной смесью безграничного желания, выходившего за рамки чистой физиологии, и трепетной надежды на то, что их любовная связь может перерасти в нечто большее.

– Мне ужасно захотелось увидеть тебя рядом, когда я проснулся сегодня утром, – сказал Кристофер, обвив ее руками.

Она смотрела снизу на строгие, мужественные черты лица, отмечая про себя, как бледна была его кожа под загаром и сам он выглядел очень утомленным.

– Я хотела остаться, но этого, – она жестом выразительно показала на них обоих, – у нас с тобой не может быть.

– Пожалуй, получилось даже хорошо, что ты уехала. Иначе я, возможно, никогда бы не понял, не почувствовал реально, каково это – вдруг потерять тебя окончательно.

Мария подняла руку и прижала палец к его губам, остановив готовое вырваться у него интимное признание. Он схватил ее запястье и запечатлел жаркий поцелуй на ее ладони. Что произошло с пиратом, с которым она недавно впервые встретилась в театре? На первый взгляд, внешне, стоявший перед ней человек казался тем же, но глаза, которые смотрели сейчас на нее, были совсем другими. Хотя и знакомыми. Какое-то время Мария пристально изучала Сент-Джона, пытаясь определить, почему она чувствовала какой-то безумный трепет в животе. И затем вдруг на нее снизошло пугающее понимание.

– В чем дело? – спросил он, озабоченно нахмурившись.

Мария отвела глаза, окинув взглядом помещение, пытаясь найти что-нибудь, хоть какой-нибудь предмет, который вернул бы ее на землю, к реальности.

Кристофер схватил ее за плечи, не давая сбежать.

– Скажи мне, Бога ради, у нас слишком много тайн. Слишком много невысказанного. Это убивает нас.

– Не существует «нас», – прошептала она, сделав глубокий вдох лишь для того, чтобы убедиться, что не чувствует ничего, кроме запаха бергамотового мыла и крахмала, запаха Кристофера.