Детская панамка и пиратская косынка одновременно склонились над зеленой водопроводной колонкой и озадаченно замерли, обнаружив на ней загадочное отсутствие рукоятки. Потом началось некоторое шевеление: дачники изучали повреждения и обсуждали их между собой. Наконец очкарик, оказавшийся более сообразительным, отнял руку от носика крана и трагически объявил во всеуслышание:

– Тут затычка!

Амбалы на крылечке с готовностью заржали и озорно предположили:

– В заднице у тебя, что ли?

– В кране, – обиделся очкарик. – И рукоятки нет. Как теперь воду набирать?

– А ты отсоси. Хочешь, потренируем?

Толстяк уже разобрался в ситуации и незаметно потянул тележку с бидоном на себя, но его спутник с тупым упрямством продолжал свою изобличительную речь: «

– Это же настоящее вредительство! Весь посёлок без воды оставили, вандалы!

Он не то чтобы прямо обращался к амбалам, но явно взывал к их совести и был услышан.

– Кто тут манда? – возмутился один из парней.

Возможно, он был туговат на ухо, но в остальном находился в отличной физической форме. Это стало очевидно, как только он поднялся в полный рост.

– Руки за такое отрывать надо, – упавшим голосом закончил очкарик.

– Что-о? А ну, иди сюда!

Тележка с бидоном озабоченно заскрипела и поспешно подалась назад. Следом заколыхались пустые ведра, повторяя порывистые движения несущих их рук. Вдогонку дачникам полетела недопитая бутыль с минералкой, угодив в трусливо сгорбленную спину очкарика. Он даже не оглянулся, но перешёл с трусцы на бег, опередив спутника. Обоих проводил издевательский гогот.

Саня в своём укрытии съёжился, как затравленный зверёк. Он принадлежал к такой же слабой породе вечно гонимых и унижаемых. Но ведь и слабак, загнанный в угол, способен показать зубы? Или нет?

Опустив голову, Саня быстро зашагал прочь. Не боги горшки обжигают. И не только громовым дано карать и мстить, думал он.

Переступив через порог дома, он не стал разговаривать с Громовым, а молча уединился в комнате и притворился, что спит. Предвкушение мести было столь сладостным, что заставляло Саню ёрзать и корчиться под наброшенной простыней. Словно не подушку он обнимал в сумерках, а Ксюху. ***

А дивный августовский вечер раскинул над дачным посёлком малиновый шатёр заката, предлагая полюбоваться им всех обитателей, без всяких ограничений и исключений. Различий между живыми и мёртвыми он тоже не делал.

Но мёртвые красотами вечерней зари не интересовались, да и живые возводили очи к небесам реже, чем смотрели себе под ноги. Не сумев очаровать людей, закат налился возмущённым багрянцем, потом потемнел и обернулся назло всем ночью, в которой отчуждённо и холодно поблёскивали звезды. Но и это чудесное превращение не набрало достаточного количества зрителей. Зато луна пристально и неотрывно следила за всеми.

Надо же, как шпарит, подумал с ненавистью дачник Бутько, уставившись в окно, залитое серебристым сиянием. Являясь гастритчиком со стажем, он отлично знал, какую развлекательную программу готовит ему полная луна: урывочный сон, перемежаемый приёмами соды, и, как правило, затяжной запор.

Целительным козьим молоком на эту ночь Бутько не обзавёлся. Хотел было смотаться на своём «москвичке» в соседнюю деревню, но машину через ворота не пропустили какие-то подозрительные личности уголовной наружности. Они матерно предложили Бутько топать пешком, да ещё в обход. Испугавшись личностей и полуденного зноя, Бутько ретировался и теперь крепко раскаивался в собственной нерешительности. Брюхо, не сдобренное молочком, бунтовало.

А впереди была долгая-долгая ночь.

Жившая по соседству бабка Никитична переживала по другому поводу. Вечером она не досчиталась одного из своих длинноухих питомцев и понятия не имела, как станет оправдываться перед нервным зятем, доверившим ей присматривать за крольчатником. Ещё бы ничего, если бы зверёк просто сбежал – тогда можно было бы надеяться, что, порыскав по окрестностям, он вернётся, целый и невредимый. Но в дальнем конце огорода Никитична наткнулась на его пушистые ушки да ножки, а вокруг – громадные следы, смахивающие на волчьи. Как про них зятю скажешь? Живо определит фантазировать в дом престарелых.

Зато её ровесник, отставной генерал, дурью не маялся, а набирался сил перед завтрашним днём. Он лежал на спине, вытянув руки «по швам», разведя носки ног врозь и сведя мозолистые пятки вместе.

Жене казалось, что он вот-вот начнёт вышагивать во сне строевым шагом, хотя это должно было произойти только утром. В парадном кителе, фуражке и сатиновых трусах генерал вот уже второе лето подряд маршировал вдоль огородных грядок, принимая рапорты от наиболее видных кочанов капусты. Забавные со стороны, эти смотры зашли очень уж далеко.