Шульц разрешил и это затруднение. Ударяя рукою по столу, он проговорил:

– Грех, батя, это пусть будет сам собою, а вы вот это выкушайте.

Священник отвечал: "Оно, конечно, - и, хлебнув вина, досказал, - не всегда все в своей совокупности".

На другой день после этого пира Шульц сидел вечером у тещи, вдвоем с старушкой в ее комнате, а Берта Ивановна с сестрою в магазине. Авдотья стояла, пригорюнясь и подпершись рукою, в коридоре: все было пасмурно и грустно.

– Я не знаю, право, Ида, что тебе такое; из-за чего ты споришь? говорила, глядя на сестру, Берта Ивановна.

– Я и не спорю, - отвечала Ида.

– Мама этого хочет.

– А, мама хочет, так так и будет, как она хочет.

– Но неприятно, что ты делаешь это с неудовольствием.

– Это все равно, Берта.

– Ты, Ида, делаешься какая-то холодная. Ида промолчала.

– Я знаю, что Фридрих добрый, родной, и он вас любит, и я люблю... не знаю, что тебе такое?

– Я верю этому, - отвечала Ида.

– Но что ж тебе такое? что тебе этого не хочется?

– Не хочется?
– проговорила, вздохнувши, Ида, - Не хочется мне, Берта, потому, что просторней жить - теснее дружба.

– Мы не поссоримся.

– И не поссорившись не всегда хорошо бывает.

– Да отчего же, Ида? отчего? ты расскажи.

– Неровные отношения.

– Мой господи, как будто мы чужие! Век целый прожили, всякий день видались: ведь все равно и так как вместе жили. Ты посуди, в самом деле, какая ж разница?

– Большая, Берта, разница. Жить порознь, хоть и всякий день видеться, не то, что вместе жить. Надо очень много деликатности, Берта, чтобы жить вместе.

– Все у тебя, Ида, деликатность и деликатность; неужто уж и между родными все деликатность?

– С родными больше, чем с чужими.

– Не понимаю; Фриц, кажется, очень деликатный человек. Разве я чем-нибудь - так ты ведь мне прямо все говоришь.

– Вместе живя, Берта, нужна постоянная деликатность; пойми ты постоянная: кто не привык к этому - это очень нелегко, Берта. Твой муж - он, говоришь ты, добрый, родной, - я против этого не скажу ни слова, но он, например, недавно говорил же при матери так, что она как будто стара уж.

– Господи, какие мелочи! Я бог знает как уверена, что он и не заметил этого.

– Мелочи! Я знаю, что это мелочи и что он даже не заметил, как это действует на маму, и я на него за это ни крошечки не сержусь. Понимаешь, это теперь ровно ничего не значило, кроме неловкости.

– А если бы вы жили у нас?

– А если бы мы жили у вас, и он бы сказал это, это была бы ужасная неделикатность. Ты не сердись - я не хочу неприятностей, - я говорю тебе, что он сказал это без умысла, но мне бы это показалось... могло бы показаться... что мать моя в тягость, что он решил себе, что ей довольно жить; а это б было для меня ужасно.

– Я скажу это Фридриху.

– Сделай милость, скажи, - отвечала спокойно Ида,

– Через минуту madame Норк позвала ее к себе. Девушка взошла и молча стала перед матерью. Софья Карловна взяла ее руки и сказала:

– Ну, как же, Ида?

– Как вам угодно, мама.

– Ты согласись.

– Мама, я с вами всегда согласна.

– Да, согласись. Где нам теперь искать другого подмастерья? Я старая, ты девушка... похлопотали... У нас свое есть - мы в тягость им не будем. Дай ручку - согласись.

Ида подала матери руку.

– Ну, Берточка!
– позвала старушка, - согласна - пусть будет так, как вы хотите с мужем.

Берта Ивановна опустилась у материнского кресла на колени и, поцеловав ее руку, осталась в этом положении.

Madame Норк долго ласкала обеих дочерей и проговорила сквозь слезы:

– Вот и Манька моя будет рада, дурка, как узнает Ида! я говорю, Манька-то наша: она как узнает, что мы вместе живем, - она обрадуется.

– Обрадуется, мама, - ответила Ида; проводив Шульцев, уложила старушку в постель, а сама до самого света просидела у ее изголовья.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Фридрих Шульц сам взялся разверстать и покончить все дела тещи. На другой же день он явился к теще с двумя старшими детьми и с большим листом картона. на котором в собственной торговой конторе Фридриха Фридриховича было мастерски награвировано на русском и немецком языке:

"Токарное заведение, магазин и квартира передаются. Об условиях отнестись в контору негоцианта Шульца et C-nie, В. О., собственный дом на Среднем проспекте".

Щульц собственноручно поставил этот картон на окно у которого обыкновенно помещалась за прилавкам Ида. Далеко можно было читать эту вывеску и имя негоцианта Шульца. Впрочем, вывеска эта не принесла никакой пользы. Преемников госпоже Норк Шульц отыскал без помощи вывески и сам привел их к теще. Заведение, квартира, готовый товар и мебель - все было продано разом. Старушка удержала за собою только одну голубую мебель, к которой она привыкла.