В свой отчий дом Леандр не возвратился,

А на прибрежный камень опустился

Грустя, как дух, низверженный с небес,

И стал мечтать, что, будь он Геркулес,

Отхлынуть прочь принудил бы он силой

Пролив, его отрезавший от милой.

Как засуху и смерть, войдя в зенит,

Светило дня с небес на мир струит,

Но жизнь в него, клонясь к земле, вселяет,

Так красота мужчину вдохновляет,

Покуда от него она близка,

И губит, если стала далека.

А раз огонь под спудом не таится,

Раз зеркало страстей - людские лица,

Раз чувство скрыть способен только бог,

То по глазам Леандра каждый мог

Прочесть его душевные движенья,

Как содержанье книги - в оглавленье.

Проведал обо всем его отец

И отыскал Леандра наконец,

Надеясь, что отцовские укоры

Потушат искру увлеченья скоро.

Но страсть тем жарче, чем запрет грозней,

И поученья ненавистны ей.

Как конь горячий, взнузданный впервые,

Грызет поводья, выгибает выю,

Копытом роет землю и храпит,

Так и любовник яростью кипит,

Когда его любви чинят препоны.

Леандр, отцовской речью оскорбленный,

Покинул в исступленье Абидос,

Взглянул на Сест, взобравшись на утес,

Заметил башню Геро в дымке синей

И пенный вал, бегущий по теснине,

Стал умолять, чтоб расступился тот,

Но Геллеспонт все тек и тек вперед.

Тогда Леандр сорвал одежды с тела,

Вскричал: "Иду!" - и в бездну прыгнул смело.

Нептун сапфирноликий возомнил,

Что Ганимед Крониду изменил,

Избрав себе приютом хлябь морскую,

И юношу в объятьях сжал, ликуя.

Тот не успел пошевельнуть рукой,

Как бог увлек его на дно с собой,

Где меж жемчужных раковин, налипших

На груды злата с кораблей погибших,

Прильнув к груди возлюбленных своих,

Сирены пеньем услаждали их

И где стоял дворец, огнем залитый,

В котором проживал Нептун со свитой.

Стал бог лобзать пловца и слово дал

Не расставаться с ним, но увидал,

Что тот уже без чувств, и догадался,

Что в плен к нему не Ганимед попался.

Тогда со дна он вынес гостя сам,

Трезубцем гневно погрозил волнам,

И, не сумев поцеловать красавца,

Те с плачем побежали от державца,

Леандр опять поплыл путем своим,

Но, видя, что Нептун спешит за ним,

Вскричал, тоской и ужасом томимый;

"Убей, но дай сперва побыть с любимой!"

Поклялся бог, что на воде беда

Леандра не постигнет никогда,

И, одарив его браслетом Геллы,

Стал в нем любовный пыл будить умело,

Едва руками тот взмахнет на миг,

Как бог уже к его устам приник,

Чтоб, поцелуй сорвав, назад отпрянуть

И на Леандра с восхищеньем глянуть.

Бросая пеной в гостя своего,

Нептун нырял, любуясь на него,

Опять всплывал и, очутившись рядом,

Окидывал пловца столь страстным взглядом,

Что тот вскричал, досады не тая:

"Оставь напрасный труд. Не дева я!"

Бог, не смутясь отпором столь нелестным,

Повел рассказ о мальчике прелестном,

Чья редкостная, дивная краса

Собой пленяла даже небеса.

Когда тот шел к ручью, палимый жаждой,

Его схватить хотелось нимфе каждой;

Когда в лесу ложился отдохнуть,

Пытались фавны отрока умкнуть.

Но юноша, прервав повествованье,

Воскликнул: "Гаснет дневное сиянье

Над зеркалом Фетиде милых вод,

И башню ночь окутает вот-вот.

О, если б вместо рук имел я крылья!"

И вновь поплыл, учетверив усилья.

Вскипел Нептун от дерзости такой

И в юношу метнул трезубец свой,

Но, умягчен любовью, спохватился,

И на Леандра тот не опустился,

А повернул и, злом воздав за зло,

Слегка рассек Нептуново чело.

При виде раны стал Леандр печален,

Как если б сам трезубцем был ужален!

Тот, чья натура низости чужда,

Чужой беде сочувствует всегда.