– Ну и что же здесь особенного?
– пожал плечами Аскольдик.
– При мне не было тогда фотоаппарата. А снимки получились вполне приличными, Медоваров доволен.

– Охотно верю и ценю вашу оперативность. Вы сумели найти выход из затруднительного положения. Ну а дальше?

Со слов следователя Набатникову было известно, что Медоваров позабыл о снимках. Да и Семенюк не помнил на какой пленке их искать. К тому же заболел фотолаборант, и десятки пленок остались не проявленными. Семенюк совершенно не знал этого процесса, а потому ждал, пока лаборант выйдет на работу. И вдруг, как снег на голову, Медоваров срочно потребовал снимки для отправки в Москву, чтобы Литовцев успел их сдать для очередного номера журнала.

– Ну а дальше?
– повторил Набатников.
– Кто вам проявил пленку и отпечатал снимки?

– Странный вопрос! В любой фотографии это можно сделать.

– Проявить кинопленку?

– Подумаешь, какая сложность!

– Но ведь пленка обратимая. Значит, не в любой фотографии.

Аскольдик несколько смутился.

– Я уже не помню. Возможно, товарищ один проявил...

Об этом и говорил следователь. Пока трудно разобраться, какими путями пленка оказалась в чужих руках. Проявлялась она дома у одного кинолюбителя. Римма могла бы подробно описать его внешность. Римма пустенькая девушка, но в излишней доверчивости ее упрекнуть нельзя. Познакомившись на танцплощадке с элегантным молодым человеком, Римма не садилась в его машину, избегала темных аллей в парке над Днепром и встречалась с ним только на танцах. На вопрос, где она работает, гордо отвечала: "В научном институте". И, несмотря на предупреждение Медоварова, что во всех случаях надо меньше говорить о работе, Римма стала рассказывать, как без нее нельзя было обойтись в подготовке "Униона". Хвасталась предстоящей командировкой в Ионосферный институт и, чтобы придать этому максимальную достоверность, приводила множество интересных подробностей, кто, и зачем, и почему туда летит. Римма познакомила своего партнера по танцам с Аскольдиком и радовалась, что у них нашлись общие интересы. Опять она начала лелеять мечту стать киноактрисой, потому что мальчики изводили на нее множество пленки, которую проявлял ее новый знакомый.

– Меня вот что интересует, товарищ Семенюк, - продолжал расспрашивать Набатников.
– Почему вы снимали не те окошки, которые было приказано?

– Откуда вы знаете?
– огрызнулся Аскольдик.

Возможно мягче, хоть это и было трудно, Афанасий Гаврилович пояснил:

– Фотографии прислали нам на консультацию.

Он сказал об этом совершенно искренне, но по вполне понятным причинам не уточнял, что снимки прислали не из редакции.

Аскольдик язвительно хмыкнул:

– Значит, по фотографии вы можете определить, из чего сделаны окошки? Странно.

– Дело не в том, товарищ Семенюк. Вы снимали нижние окошки, а вам приказано было снять верхние.

– Во-первых, я не верхолаз. А во-вторых, не вижу разницы.

– Если бы вы поднялись наверх, тогда бы увидели.

Набатников не хотел уточнять эту разницу: по всей окружности диска между иллюминаторами находились рефлекторы радиолокаторов. А внизу их не было.

– Приказано отснять окошки, я и отснял, - оправдывался Аскольдик.

– Но приказание выполнено не точно.

– Я проявил творческую инициативу, - насмешливо процедил Аскольдик.

– Бросьте вы меня дурачить, товарищ Семенюк! Ваша "творческая инициатива" определяется словом "наплевать".

Больше разговаривать не о чем. Действительно, Аскольдику на все наплевать. Но почему это так волнует Набатникова? Он подробно рассказал следователю о своем разговоре с Семенюком.

– У меня нет никаких сомнений, что Семенюку было совершенно безразлично, какие фотографировать окошки, - в заключение сказал Афанасий Гаврилович.

Но сердце почему-то неспокойно.

Этого было слишком мало, чтобы отложить полет, до которого оставались уже не дни, а часы.

* * * * * * * * * *

Часы томительные, тягучие. Поярков места себе не находил. Ну сколько раз можно осматривать "Унион", проверять управление, оборудование? Сколько раз изучать расчеты траектории? Да и кроме того, все это было сделано давным-давно настоящими знатоками своего дела, которым Поярков верил безоговорочно. А Набатников? А Дерябин? Разве в этих делах они меньше понимают, чем конструктор?

День клонился к вечеру. И если бы мальчик типа Аскольдика до конца прочитал книгу, в надежде найти в ней нечто "волнительное" - любят они это словечко, - то метал бы громы и молнии, писал бы в редакцию, что автор снизил тему, что не знает он "правды жизни", если накануне полета в космос некий Поярков, которому выпало это счастье, вдруг прогуливается с какой-то малозаметной девицей. Разве об этом он должен думать перед ответственнейшим испытанием?

Аскольдиков, конечно, у нас достаточно, но людей, по духу близких Пояркову или Нюре Мингалевой, в тысячи раз больше. И автор, как и Димка Багрецов, страшно хочет им счастья. А кроме того, в жизни человека настоящая большая любовь значит не меньше космического полета, и все это неотделимо друг от друга. Вот почему Поярков с нетерпением ждал того часа, когда можно постучаться в комнату Нюры и вызвать ее на прогулку. Теперь он знал, что говорить.

Ни от кого не таясь, Поярков взял Нюру под руку и вышел за ворота института. Где-то за снежной вершиной догорало небо. Поярков сказал, что ночью должен улететь на контрольный пункт, и сразу же замолчал. Молчали долго. Слышался лишь размеренный точный шаг.

– Вы меня любите?
– неожиданно спросил Поярков.
– Я знаю, вы не солжете.

Нюра молчала.

И это молчание было столь красноречивым, что у Пояркова остановилось дыхание. Он поднял ее, маленькую, легкую, и, раскачивая на руках, что-то шептал, низко наклонившись к лицу.