Командовали подразделением полковник и майор, но Жан-Пьер имел дело только с лейтенантом Брэдфордом Нортоном, еще недавно сержантом, получившим повышение за мужество, проявленное в ходе боевых действий. Брэд, он предпочитал, чтобы его называли именно так, пользовался заслуженным уважением как солдат, так и офицеров.

Те же чувства испытывал к нему и Жан-Пьер, который был на несколько лет старше лейтенанта. Они работали в тесном контакте, и вскоре их связывали уже не только деловые, но и дружеские отношения. Прошло не так уж много времени, и они признались друг другу в своих гомосексуальных наклонностях. И стали любовниками.

Поскольку денег Жан-Пьеру хватало, в Лондоне он устроился очень неплохо. Арендовал уютную квартирку около Гайд-Парка, неподалеку как от штаб-квартиры де Голля, так и от американского посольства.

Через несколько месяцев после встречи с Брэдфордом они обедали в ресторане отеля «Мэйфлауэр».. Жан-Пьер повернулся к Брэду.

— Я хочу, чтобы ты переехал ко мне. — Брэд рассмеялся.

— Прекрасная мысль. Я бы с удовольствием. Однако если в армии узнают о наших отношениях, меня отдадут под трибунал, на три года сунут в тюрьму, а потом с позором выгонят из армии.

— А зачем кому-то об этом знать? — спросил Жан-Пьер. — Мы же не останемся здесь до скончания века. После войны ты сможешь приехать ко мне во Францию. Там мы будем жить, как в раю.

— А что я буду делать во Франции? Языка я не знаю. Нет, Жан-Пьер, чтобы жить, нужны деньги.

— Деньги — это ерунда, — рассмеялся Жан-Пьер.

— Что? У тебя достаточно денег, чтобы жить, не работая? — спросил Брэд.

— У меня достаточно денег, чтобы жить, не работая, даже в Америке. Главное в том, что я тебя люблю! Я хочу, чтобы мы жили вместе.

Брэд посмотрел на него и поднял бокал с вином.

— Я тоже люблю тебя!

Они чокнулись, выпили вина. Первым заговорил Жан-Пьер.

— За нашу верность!

Под столом Жан-Пьер положил руку на бедро Брэда, затем двинулся выше. Почувствовал его твердеющий фаллос.

Пятницу, да еще тринадцатое число я считал для себя несчастливым днем. В феврале 1942 года этот день выдался еще и холодным. Я стоял с голой задницей в Гранд-Централ, проходил медицинскую комиссию. Меня осмотрели никак не меньше двадцати врачей, и они заглянули во все отверстия в моем теле, от задницы до ушей. Наконец осмотр закончился. Я оделся и теперь сидел по другую сторону стола от врача лет пятидесяти, который внимательно просматривал мою медицинскую карту. Каждые несколько минут поверх нее он смотрел на меня.

— Ты еврей? — наконец спросил он.

— Да, доктор, — ответил я.

— Я тоже еврей. Я молча кивнул.

Он поднялся, взял какой-то маленький черный инструмент с лампочкой на конце, сунул его сначала в мое правое ухо, потом в левое. Вновь сел за стол.

Продолжил чтение медицинской карты. Затем раскрыл толстый фолиант и начал что-то из него вычитывать. Я огляделся, не стоит ли кто за мной. Нет, очереди выстроились к другим врачам. Мне призывники напоминали скот, идущий на бойню из какого-нибудь ковбойского фильма. Врачи не видели в них людей. Их интересовали только результаты осмотра. По ним врачи или давали добро на службу, или освобождали от нее. Никого не волновало, хотел человек служить или нет.

Но я полагал, что со здоровьем у меня все в порядке, поэтому не понимал, в чем заминка. Повернувшись к доктору, я забарабанил пальцами по столу. Доктор поднял на меня глаза.

— Ты хорошо слышишь?

— Более чем.

Он вздохнул.

— Джерри, когда тебе делали мастоидектомию [24] ? Я задумался.

— Не помню, доктор. Наверное, я был совсем маленьким.

— Скорее всего. Перфорация в барабанной перепонке практически затянулась. Тебе повезло, что операцию не пришлось делать на втором ухе. Иначе ты бы уже оглох.

— И что все это значит?

— Ничего. Если б в детстве тебе сделали операцию на оба уха, ты бы получил категорию четыре-эф.

— Но, доктор, мне говорили, если у человека перфорированная барабанная перепонка и он не слышит так же хорошо, как остальные, этот человек может остаться без головы.

Доктор хохотнул.

— Ты получишь категорию один-бэ. Годен к нестроевой.

— И что из этого следует?

— Тебя определят то ли на кухню, то ли в ремонтные мастерские. Может, даже писарем, — ответил он. — Честно говоря, не знаю, как они тобой распорядятся.

— Я бы мог подсказать, как мною распорядиться. Оставить меня дома.

— Где же твой патриотизм, Джерри? Ты Должен сгорать от желания убить Адольфа Гитлера.

— Я еврей, доктор, а не герой.

Доктор заполнил формуляр и передал мне.

— Эта бумага определяет тебя в категорию «годен к нестроевой». Не один-а, но и не четыре-эф. Тебе надо прийти завтра и пройти дополнительную проверку. Я рекомендовал направить тебя в авторемонтные мастерские.

Я взглянул на доктора. Потом прочитал формуляр и наконец-то понял, какую он оказал мне услугу.