– ...поставить своими силами не удастся. У нас нет Отелло. Если говорить откровенно, идея ставить Шекспира представляется мне абсурдной. Не думаю, чтобы мы оказались способны на новую интерпретацию, а ждать, пока...

И банджо где-то в глубине салона. И незатейливое трехголосье, не по нервам и не по черепу - но легко, как бы небрежно, зато буквально заходясь от ничем не омраченного и не подстегнутого никакими допингами молодого задора:

...Когда цветут луга весны

И трель выводит дрозд,

Мы, честной радости полны,

Бродя с утра до звезд...

– ...ты что, не слышал? Это же изумительная новость! Буллит раскодировал этот ген! Нет, ты не крути носом, а просто вот немедленно возьми бумагу и пиши. Шесть... Одиннадцать... Одиннадцать, говорю!

– ...небольшой голубой коттеджик буквально на берегу. Там очень свежий воздух, превосходное солнце и прямо напротив веранды - прекрасно сохранившаяся византийская базилика и одна из башен крепости, башня Астагвера называется, по имени консула, при котором ее строили. Я никогда не любила столицу и не понимала, зачем ее...

И вдруг заплакавшее банджо. Без надрыва, без надсада лишь очень спокойная и совершенно безнадежная печаль:

...Ты, не склоняя головы,

Смотрела в прорезь синевы

И продолжала путь.

После Желтой Фабрики автобус опустел едва не на треть. Аллея сверкающих упругими кронами тропических экзотов, невероятными ухищрениями ботаников выращенных в окаянном ленинградском климате, оборвалась. По сторонам потянулись гнущиеся на ветру, теряющие листву березы и осины, за которыми угадывались унылые, заболоченные угодья. И погода нахохлилась, а вскоре и прохудилась; снаружи потемнело, спрятались и солнце, и прорези синевы, и по окнам побежали почти горизонтальные струйки сорвавшегося с ватно-серого неба осеннего дождя. Водитель снова обер-. нулся вопросительно - и снова Быков ему кивнул: все нормально. Дорога сузилась. Теперь автобус то и дело подбрасывало на неровностях и выбоинах никудышного покрытия, и водитель уже не разгонялся, как прежде - тем более, остановки шли одна за другой. Музыкант с друзьями сошли у обсерватории. Автобус скучнел, затихал и терял людей все быстрее; зато очнувшийся радиоприемник в кабине водителя заголосил, нетрезво и злобно надсаживаясь:

...Этой ночью разразилась гроза!

И сорвались у их тормоза!

И сплетались усы и коса!

И еще кое-где волоса!

К тому времени, как из серой мути вдали проступил великий город и потянулся навстречу автобусу щупальцами своих недавних, но уже облупленных новостроек, а мимо, ревя раздолбанным мотором и чадя перегаром нечистого топлива, натужно и нагло, через сплошную осевую, продавился на обгоне первый "КамАЗ",- в салоне остались только два пассажира.

Они так и промолчали всю дорогу. Григорий Иоганнович, казалось, дремал; на поворотах голова его расслабленно моталась на спинке сиденья. Быков сидел, словно Будда, глядя вперед неподвижными, бесстрастными глазами.

В радиоприемнике с оглушительным дребезгом то ли гитары, то ли какие-то местные синтезаторы снова принялись перекатывать и перебрасывать друг другу щербатые, крошащиеся звуки, и очередной Орфей с наркотическим восторгом и нарочитой невнятностью заблеял, с трудом попадая в ноту:

Без руля и без ветрил

Нанесло на нас педрил!

– Смешно,- сказал водитель.

– Славный мир,- вдруг произнес Григорий Иоганнович, не открывая глаз.- Веселый мир. Все шутят. И все шутят одинаково.

– Тойво,- проговорил Быков,- будь человеком, погаси это.

Водитель, улыбаясь, коснулся выключателя, и стало тихо.

– Я думал, чтоб вы не скучали,- извиняющимся голосом, но как-то снисходительно проговорил он.

– Спасибо,- невозмутимо ответил Быков.

– Ну, вот,- сказал Тойво,- уже стамеска. Подъезжаем.

Автобус, неторопливо прокрутившись по площади Победы, вписался в плотный поток машин, затрудненно сглатываемый гортанью Московского проспекта.

– Будто и впрямь из аэропорта едем,- проговорил Тойво.Обычные авиапассажиры рейса Мирза-Чарле - СанктПетербург,он засмеялся и, коротко обернувшись, сверкнул на стариков своей легкой улыбкой.- Вдумайтесь в икебану этих названий: Мирза-Чарле - Санкт-Петербург!

Они вдумались. Во всяком случае, помолчали.

– Стивенсон-заде!
– возгласил Тойво.

– Эфраимсон ибн Хоттаб,- ответил Быков.- Холдинговая компания "Ленинец". Свердловская область и ее столица Екатеринбург. Все шутят одинаково. Хватит одинаково шутить, добрый юберменьш. И так на душе погано.

– Да что вы, дядя Леша,- раскатами провинциального трагика воскликнул Тойво,- да не надо! Да честное слово, все образуется! Из надзвездных селений, знаете ли, виднее!

– Может, и образуется раньше или позже, да жизнь-то у людей короткая, мальчик. Особенно у здешних. Оно все образо... зо-вы-вается, об-ра-зо-вы-вается, да вот до-об-ра-зоваться,это слово никак не давалось ему, но он упрямо повторил его, выговаривая по слогам,- не может. А жизни - раз и нет. Два и еще поколения нет. Три... Четыре... Четырех поколений уже...- он замолчал, не закончив фразы, и лишь бугры могучих скул заходили под дряблой кожей.

Автобус остановился перед светофором, в толчее других машин. Григорий Иоганнович открыл наконец глаза и посмотрел наружу.

– Сколько...
– пробормотал он.- И все разные... Зачем столько разных?
– прищурился, всматриваясь.- "Вольво",- с каким-то детским недоумением прочитал он.- "Па... паджеро". Между прочим, слово похоже на испанское, а если по-испански читать, должно получиться "Пахеро". Это как дон Жуан, который на самом деле Хуан. Целая тачка, полная теми, кому все пахеро!
– и он надтреснуто, чуть истерично засмеялся.