– Тетынька Матрена, а у бродяг-то деньги...

– Врё... Много?

– У-у-у, папуша... Вот подохнуть... Мужики за вином побегли.

– Врё?..

– Вот подохнуть...

И припустилась рысью сказать мамке, чтоб пятерку у тятьки отняла: пропьет.

Бородулин чайничал у Матрены. Не дослушав Акулькиной речи, вскочил, табуретку опрокинул, сорвал с гвоздя картуз, - да на улицу:

– Это мои, обязательно мои...

А в ушах его шум гулял, болезнь из головы выходила, и в этом шуме грезилось: "Деньги найдешь, - быть"...

И, не спрашивая встречных, - сами ноги несли, - спешил к той заветной, пьяной завалине, где ходила уже чарка зелена вина.

– Братцы, у меня деньги пропали!

Точно бичом хватил: чарка остановилась, Обабок сразу присел на луговину, все затихли и, разинув рты, смотрели на Бородулина.

– Какие, Иван Степаныч, деньги, когда?
– притворчиво спросил Цыган.

Бородулин все подробно рассказал: как с топором бежал по улице за жуликом, как в волость ездил, и про видение сонное в тайге: денег не жаль ему, лишь бы вора изобличить, только бы найти разгадку сну.

Мужики смотрят на него, дивятся: заикается Бородулин, руками машет, не в себе.

– Вы у бродяг, братцы, деньги-то отобрали?.. Обязательно мои...

И опять:

– Кешка, отворяй!

– Робенки, выходи!

Лехман высунул из двери голову и кивнул своим:

– Кажется, старшина, товарищи, пришел. Ну-ка...

Один за другим вышли четверо. Ограбленный Антон оправился и весь вдруг наполнился надеждой: глаза сразу Бородулина разыскали, улыбнулись ему и запросили пощады и милости.

– Который?
– всех четверых взял взглядом Бородулин.

– Вот, - сказал Обабок, указав ногой на Антона.

Тот поклонился низко Бородулину и заговорил:

– Мои, господин старшина, у меня отобрали... кровные мои.

– Не он, - перебил Бородулин, - этого наздогнал бы.

– Отпустите нас, сделайте милость, мы своей дорогой шли...
– загудел и Лехман.

Андрей из чижовки вышел.

Что-то ударило купца по сердцу, кто-то в уши крикнул: он!

– Это кто?!

Лехман, оглянувшись, куда показывал Бородулин, сказал:

– Это Андрей, политик тут один, недавно в тайге к нам пристал.

Зашатался Бородулин, защурился: так ярко вспыхнул в глазах огонь, все сказавший, на мгновенье туманом все покрылось, - и вдруг:

– Он!!

– Бородулин, Иван Степаныч!
– радостный голос раздался, и Андрей шагнул к Бородулину.
– Иван Степаныч!

– Он! Ребята, бей!!

Бородулин крякнул, привскочив: трах!
– мимо, увернулся; трах! кто-то на руке повис.

– Бей!.. Кто это? Нож, нож, нож, лови, держи, режь!

А в гору во весь дух летит он, враг, он, окаянный, живой оборотень, он!

– Держи-и-и!!

А сзади мужики с кольями, с ножами, с кулаками:

– Держи! Держи!!

Тропинка в тайгу стегнула. Андрея не видать, прытко бежит, смерть по пятам несется.

– Напересек, напересек ему!!

– Держи-и-и!!

Сучья трещат, гам, ругань: ломится тайгой деревня, осатанели мужики. Бородулин впереди, легче пуху, себя не чувствует.

– Обутки сбросил, стервец... За мной!..

– Айда!!

Тропинка на луговой пригорок взметнулась, хорошо видать: нет врага, скрылся...

– Ребята! Сюда!.. Эн шапка!..

И слышит притаившийся в чаще Андрей, как, тяжело пыхтя, бегут мимо него, незримого, незримые люди: обманул их, бросил шапку вперед по тропинке, а сам в чащу, замер.

Кончилась лихая вереница, три мальчонка в хвосте бежали.

Андрей, пригибаясь к земле, бросился наискосок к речке и, еле переправившись вброд, пал в кусты, потеряв сознание.

А у чижовки оставшиеся мужики вихрем налетели на бродяг:

– Бей! Рр-работай!
– сшибли их с ног, и началась расправа.

Все в клубок смешалось. Ревом и стонами задрожал воздух; лаяли собаки, визжали и плакали женщины, надрывались, яро хрипя, хмельные мужики. Бродяг били кулаками, били палками, топтали огромными подкованными сапожищами, где-то кирпич нашли - били кирпичом.

Вдруг:

– Стой! Что вы, окаянные!.. Стой!

Лысый, с грозным огнем в главах, Устин совался возле кучи извивавшихся тел и взмахивал руками: