Шрифт:
На страницы «Стихов о Прекрасной Даме» попадает и стихотворение «Фабрика».
В соседнем доме окна жолтыПо вечерам — по вечерамСкрипят задумчивые болты,Подходят люди к воротамИ глухо заперты ворота,А на стене — а на стенеНедвижный кто-то, черный кто тоЛюдей считает в тишинеЯ слышу все с моей вершиныОн медным голосом зоветСогнуть измученные спиныВнизу собравшийся народОни войдут и разбредутся,Навалят на спины кулиИ в жолтых окнах засмеются,Что этих нищих провелиНедаром в первом издании «Стихов о Прекрасной Даме» заключительный раздел книги назывался «Ущерб».
Прежний образ Прекрасной Дамы меркнет «Потемнели, поблекли залы» воздвигнутого для нее в стихах дворца, — все начинает напоминать гаснущее марево или театральную декорацию, готовую вот-вот взвиться вверх, исчезнуть Меняется освещение, кончается сказка, наступают «неверные дневные тени»
По городу бегал черный человекГасил и он фонарики, карабкаясь на лестницуМедленный, белый подходил рассвет,Вместе с человеком взбирался на лестницу.Там где были тихие, мягкие тениЖелтые полоски вечерних фонарей,Утренние сумерки легли на ступени,Забрались в занавески, в щели дверейВидя этот «бледный город», черный человечек плачет, но продолжает гасить огни Иногда его плач переходит в насмешку Ожидание Прекрасной Дамы «в мерцанье красных лампад», вера в то, что она откроется, просияв сквозь каменные «ризы» церковных стен, все чаще разрешается трагической иронией, горьким смехом над обманутой надеждой.
В черновых набросках поэта появляются строки:
Так жили поэты — и прокляли день,Когда размечтались о чуде.А рядом был шорох больших деревеньИ жили спокойные люди.«Я пробовал искать в душах людей, живущих на другом берегу, — пишет Блок Андрею Белому 29 сентября 1904 года, — и много находил. Иногда останавливается передо мной прошлое… Но я живу в маленькой избушке на рыбачьем берегу, и сети мои наполняются уж другими рыбами» (VIII, 109).
«Пузыри земли» — этим выражением из своей любимой трагедии «Макбет» называет поэт новый цикл стихов.
Земля здесь — не просто шахматовские поляны и болота, подчас буквально описанные в стихах, но и народная жизнь, народная душа, «лес народных поверий и суеверий», «причудливые и странные существа, которые потянутся к нам из-за каждого куста, с каждого сучка и со дна лесного ручья» (V, 37).
Рождаемые в этой глубине образы обладают, при всей своей фантастичности, убедительной конкретностью и своеобразной достоверностью.
Вот «дети дубрав»-«захудалые черти»:
И сидим мы, дурачки,Нежить, немочь вод.Зеленеют колпачкиЗадом наперед.Зачумленный сон воды,Ржавчина волны…Мы — забытые следыЧьей-то глубины…(«Болотные чертенятки»)Это очень напоминает вдумчивое стихотворение Баратынского, одного из дорогих Блоку поэтов:
Предрассудок! Он обломокДавней правды. Храм упал;А руин его потомокЯзыка не разгадал.Гонит в нем наш век надменный,Не узнав его лица,Нашей правды современнойДряхлолетнего отца.И для Блока «глупая чернь», как будет сказано вскоре в одной из его статей, — «тот странный народ, который забыт нами, но окружает нас кольцом неразрывным и требует от нас памяти о себе и дел для себя…» (V, 59).
Даже в скромной студенческой работе Блока о Болотове и Новикове проступают крепнущие симпатии к народному искусству.
«Болотов побывал в театре и смотрел арлекинаду, — пишет он. — В этом скелете многих великих трагедий А[ндрей] Т[имофеевич] усмотрел только „кривлянья, коверканья, глупые и грубые шутки и вранье, составляющее сущий вздор“, чтобы „смешить и увеселять глупую чернь…“ [11]
Весь тон изложения выдает несогласие Блока с Болотовым.
Там, где высокомерный взгляд часто доныне, а не только в XVIII веке, видит лишь „кривлянье“ и „сущий вздор“, Блок подозревает просто иную систему понятий и образов.
11
Александр Блок. Собр. соч. в 12-ти т. Т. 11. Изд-во писателей в Ленинграде, 1934, стр. 21.
Семеновские казармы на Невке, где жил Блок вместе со своей матерью и отчимом-офицером, были со всех сторон окружены фабриками и домами, где обитали рабочие.
Там счастью в очи не взглянулиМиллионы сумрачных людей,писал Блок в неоконченной поэме 1904 года. И Андрей Белый, получив эти стихи, сделал пометку на полях: „В общем типично и знаменательно для Блока (поворот к социализму, уже не раз мелькавший)“.
Мысль об этой таящейся до поры лаве горя и гнева начинает все чаще посещать поэта в памятном 1904 году: