– Я тырю книжки из ёбаных магазинов последние шесть лет. У меня в комнате книжек на четыре тонны. Ты думаешь, я все их купил? Эти четыре тонны - мой навар, дебил.

– Ой, Марк, неужели все эти книги...
– у матушки сердце упало.

– Но теперь с этим покончено, ма. Я всегда говорил себе, что, как только я попадусь, я с этим завяжу. Я облажался. Пора сушить сухари. Финито. Всё кончено, - я говорил всерьёз. Наверно, матушка мне поверила, потому что сразу сменила тему.

– Не распускай язык. И ты тоже, - она повернулась к Билли.
– Не знаю, где вы всего этого нахватались, но у нас дома вы никогда ничего подобного не слышали.

Билли недоверчиво посмотрел на меня, и я ответил ему таким же взглядом - редкий случай проявления братских чувств между нами.

Все быстро напились. Матушка ошарашила меня с Билли тем, что начала рассказывать про свои месячные. Поскольку ей уже исполнилось сорок семь, а у неё до сих пор были месячные, она считала, что все должны об этом знать.

– Из меня как хлынет! Даже тампоны не помогают. Это всё равно, что пытаться заткнуть прорвавшую трубу номером "Ивнинг Ньюс", - она громко расхохоталась, откинув голову назад с тем тошнотворным, непристойным видом "слишком-много-"карлсберг-спешл"-в-Лейтском-клубе-докеров", который я так хорошо знал. Я понял, что матушка пила с утра. И наверно, мешала с валиумом.

– Тише, ма, - сказал я.

– Только не говори, что ты стесняешься своей мамулечки, - она ущипнула меня за щёку большим и указательным пальцами.
– Просто я радуюсь, что у меня не забрали мою деточку. Он терпеть не может, когда я его так называю. Но вы оба навсегда останетесь для меня моими деточками. Помните, как я пела вам вашу любимую песенку, когда вы ещё лежали в колясочке?

Я изо всей силы сжал зубы, чувствуя, что у меня пересохло в горле, а от лица отлила кровь. Конечно, не помню, блядь.

– Ма-аменькин сыночек любит печь, любит печь, ма-аменькин сыночек любит печь хлеб...
– запела она не в лад. Дохлый весело подхватил. Лучше б меня посадили вместо этого счастливчика Картошки.

– Маменькин сыночек хочет ещё пивка?
– спросил Бегби.

– И они ещё поют! Они ещё поют, ублюдки проклятые!
– в бар вошла Картошкина мама.

– Мне очень жаль Денни, миссис Мёрфи...
– начал я.

– Ему жаль! Я покажу тебе "жаль"! Из-за тебя и этого чёртова кодла мой Денни теперь сидит в тюрьме!

– Ну, ну, Коллин, голубушка. Я знаю, что вы расстроены, но так нечестно, - вмешалась матушка.

– Я покажу тебе "нечестно", блядь! Это он!
– она злобно показала на меня.
– Это он подговорил моего Денни. Стоял себе там и паясничал в суде. Он и вон та чёртова парочка, - к моему счастью, её гнев распространился на Дохлого и Попрошайку.

Дохлый ничего не сказал, а только медленно выпрямился на стуле с выражением лица "меня-ещё-никогда-в-жизни-так-не-оскорбляли" и печально, снисходительно покачал головой.

– Да ты охуела!
– свирепо рявкнул Бегби. Для этого чувака не существовало "священных коров", даже если это была старушка из Лейта, сына которой только что посадили.
– Я ни имею никакого отношения к этому дерьму, я говорил Рентсу и Кар... Марку и Денни, на хрена вы это делаете? Дох... Саймон не колется уже несколько месяцев, - Бегби встал, заводясь от собственного возмущения. Он лупил себя кулаком в грудь только для того, чтоб не ударить миссис Мёрфи, и орал ей прямо в лицо: - Я ЕГО, НА ХУЙ, ОТГОВАРИВАЛ!

Миссис Мёрфи развернулась и выбежала из бара. Я видел её лицо: на нём было написано полное поражение. У неё не только забрали сына, но ещё и прилюдно очернили его. Мне было жалко эту женщину, и я ненавидел Франко.

– Она в прачечной работает, - прокомментировала матушка и с сожалением добавила, - но я её понимаю. Сына посадили в тюрьму, - она посмотрела на меня, качая головой.
– Конечно, с детьми хлопотно, но без них тоже не жизнь. Кстати, как твой малыш, Фрэнк?
– повернулась она к Бегби.

Я с содроганием подумал о том, как легко люди вроде моей мамы ведутся на таких психов, как Франко.

– Классно, миссис Рентон. Подрос чуток, бля.

– Зови меня Кейти. Какая я тебе миссис Рентон? Когда меня так называют, я чувствую себя старухой!

– Ты и есть старуха, - огрызнулся я. Она не обратила на это никакого внимания, и никто не засмеялся, даже Билли. А Бегби с Дохлым посмотрели на меня так же неодобрительно, как смотрят дядья на дерзкого племяша, которого они не могут наказать. Я автоматически перешёл в тот же разряд, что и Бегбин бэбик.