— Начнем с того, что мне жутко повезло с самого начала. Помнишь, я тебе рассказывала, что телефонная Матильда, преподававшая на наших секретарских курсах, взяла к себе двух наших девчонок? И каково же было мое удивление, когда я встретила этих девчонок на девичнике! Мы заорали, бросились друг друга целовать, а так как они были в своей черной униформе, а меня привезла сама штандартенфюрер Ирина, то я сразу же стала не просто своей, но своей закадычной! Я нарочно стала вспоминать самые смешные истории, которые только случались в нашей курсистской жизни, все хохотали и веселились, и разговор сразу же превратился в болтовню на девичьих посиделках. То есть без всякого внутреннего контроля и запретных тем. Я — молодец?

— Ты — молодец из всех молодцов, — искренне сказал я и поцеловал свою женушку.

— Подожди, то ли еще будет! — лукаво сказала она. — Я такого наслушалась, что одними поцелуями тебе не отделаться.

— Тогда рассказывай скорее.

— Хочешь сразу дорваться до моих козырных тузов? Не выйдет, сударь, я вас сегодня неплохо помучаю!

— Танечка, не вынимай из меня душу преждевременно.

— А я — курила, — вдруг неожиданно призналась она. — Знаешь, они там все дымят, ну и мне не хотелось выглядеть белой вороной. Так что не сердись.

— Прощаю, — сказал я. — Только, умоляю, не тяни. Все стало значительно серьезнее…

— Будет еще серьезнее, дорогой мой, — невесело вздохнула Танечка. — Будет еще серьезнее, когда я расскажу тебе, о чем наболтали девчонки под коньяк, запиваемый почему-то ликером. Они все окосели, уже не контролировали, что болтают, а хвастались своей осведомленностью. Ну, а я изо всех сил изображала полный отвал, но… Но признаться тебе, что я сделала перед тем, как идти на эти посиделки?

— Придется.

— Я заставила себя проглотить три сырых яйца и зажевала их кусочком хлеба с огромным куском масла. И по этому скользкому накату скатывался весь хмель.

— Ирина тоже напилась? — с некоторой настороженно-стью спросил я.

— Еще как! Рыдала, что не любит Федора, но ей велели изо всех сил изображать безумную влюбленность.

— Кто велел?

— Вот этого она не сказала, а мне спрашивать было неудобно. Сам понимаешь.

— Это верно, — согласился я. — Но сам по себе этот факт…

— Так с него-то все и началось! — перебила Танечка. — Я вцепилась в ее рыдания, как рысь, и стала нахваливать Федора. И вот тут-то… Нет-нет, все — по порядку.

— Да, уж лучше по порядку. А то я запутаюсь окончательно, потому что твой яично-масляный пыж не до конца скатил с тебя несколько озорное настроение.

— Тогда сначала то, что мне сказали девчонки-сокурсницы еще до попойки, когда были абсолютно трезвы. Представляешь, Матильда строго-настрого приказала им прослушивать разговоры тех абонентов, которые обозначены в особом списке. Сама принесла магнитофон, подключила его к телефонной сети и потребовала, чтобы они нажимали кнопку, если фамилия хотя бы одного абонента упомянута в списке. Потом они обязаны перепечатывать эти записи в одном экземпляре, стирать с магнитофонной ленты запись, а ее распечатку представлять ей. За это она очень хорошо им платит из рук в руки, вот почему девчонки передо мной и расхвастались: мол, они теперь богатые невесты. Интересно, не правда ли?

— Интересно, — сказал я. — А нас с тобой нет в списке этих абонентов?

— Этого я не знаю, — вздохнула Танечка. — Я не могла об этом спросить, потому что агентурный разведчик всегда должен думать о возможности своего провала, как нас тому учит наша кинематография. Хотя не удивлюсь, если выяснится, что наш номер телефона занесен в этот список под номером один.

— Вполне возможно.

Танечка с горечью покачала головой. Настроение ее вдруг резко изменилось. Даже лицо изменилось. Возле губ вдруг возникли горькие взрослые складки, и совсем уж взрослая складочка пролегла между всегда задорно вздернутых бровей.

— А теперь — наверное, самое страшное. Во всяком случае — самое неприятное и тяжелое для всех нас.

— Ты меня пугаешь?

— Я тебя готовлю, — очень серьезно сказала она. — Когда Ира, напившись, стала рыдать, что ей приказали выйти за нелюбимого, я стала ее утешать и, как могла, хвалить Федора. А она вдруг крикнула: «Он — убийца!..» Ну, я сразу подумала, что она в истерике, при которой женщины валят в одну кучу все самые страшные обвинения в адрес ненавистного мужчины. И попыталась успокоить, говоря, что она ошибается. А она оттолкнула меня и закричала в лицо: «Он получил приказ перекрыть Метелькину выезд на шоссе и ждал его рядом, за кустами!.. А когда увидел, что Метелькин этот несчастный едет, выехал и ударил крылом. И сразу же остановился. Метелькин выскочил, начал на него кричать, а сзади подкрался еще кто-то и ударил газетчика по голове. Потом они вдвоем затолкали тело в машину, Федор взял какие-то документы, отвез убийцу до остановки автобуса, идущего в область, и приехал в спортлагерь. А когда докладывал нашим начальникам, как они кокнули Метелькина, я по наряду убирала зал заседаний. Дверь они не закрыли, и я слышала каждое слово. А потом незаметно ушла, потому что знать такие вещи — верная пуля». Я растерялась, стала говорить, что ей, наверно, почудилось, что все было не так, — продолжала Танечка. — А она: «Да он же деньги с них требовал за исполнение! А они ему не дали. Сказали, что заплатили тому убийце и что пусть этот убийца поделится с Федором…»

— Что?..

— Теперь тебе ясно, кто убил Хромова? Именно это и имела в виду Ирина, рыдая на моей груди.

Ирина устроила истерику, рыдала на груди Танечки и выболтала тайну, за которую Федора могут крепко подцепить за жабры. Только — кто может? Милиция? Нет, Сомов очень даже боится выйти в тираж. Прокурор — разумеется, новый, а не Косоглазов, поспешно переведенный в область с повышением… Новый, как говорят, пытается рыть и, кажется, пока не очень связан с местными вершителями судеб…