— Споткнулся, — буркнул Вовчик и осторожно опустился на землю, бросив на Слепого многообещающий взгляд. Вид у него снова был обиженный, как у большого ребенка.

Когда варево поспело, Горобец, ни на кого не глядя, разлила его по тарелкам. Атмосфера за импровизированным столом сегодня была далека от домашней — все молчали, думая о своем. Вовчик злился на Глеба, Горобец тоже была им недовольна, да и Гриша, пожалуй, имел все основания смотреть на него косо. Что же касается Тянитолкая, то он, как всегда, оставался вещью в себе, и было невозможно понять, о чем он думает и что чувствует. Он первом выхлебал свою порцию, подчистил миску черствой хлебной коркой, выкурил папиросу (Глеб в который уже раз подивился, откуда он их все время берет), завернулся в спальный мешок и затих.

Сиверов с некоторым усилием выбросил из головы все эти матримониальные сложности, любовные треугольники и прочую чепуху, не имеющую прямого отношения к делу. Где-то поблизости, за призрачной гранью светового круга, бродил вооруженный убийца, что автоматически налагало на Глеба определенные обязательства. Преодолев свое нежелание разговаривать с настроенной против него компанией, Слепой предложил установить дежурство.

— Дежурство? — устало переспросила Горобец. — Господи, мне кажется, я теперь до конца жизни не усну! Впрочем, вы специалист, вам виднее. Займитесь, если считаете это нужным.

Глеб распределил время дежурства, оставив для себя «собачью» вахту — с четырех до шести утра. Честно говоря, он, как и Горобец, сомневался, что сможет уснуть — принимая во внимание ссору с Вовчиком и его недвусмысленную угрозу, у него было сколько угодно причин к тому, чтобы не смыкать глаз, по крайней мере до возвращения в Москву. Он все еще обдумывал эти причины, лежа у костра в своем подбитом гагачьим пухом спальном мешке, когда сон неслышно подкрался к нему со спины и набросил на голову свое невесомое черное одеяло.

Он сел так резко, что Гриша, сидевший рядом на корточках и трясший его за плечо, испуганно отшатнулся. Глеб тряхнул головой, прогоняя остатки сна, и посмотрел на небо. Небо еще сохраняло жемчужно-серый предрассветный оттенок, но в нем уже угадывалась дневная голубизна. Окружавший место стоянки осинник, в свете костра казавшийся частоколом торчащих из земли голых костей, сейчас был виден ясно и отчетливо — пожалуй, даже отчетливей, чем при излишне ярком для чувствительных зрачков Слепого дневном свете.

Во всем этом чувствовалось что-то неправильное, но, только взглянув на часы, Глеб понял, в чем дело. Было пять тридцать, а значит, оставалось ровно полчаса до конца его «собачьей» вахты, на которую он, судя по всему, не заступал.

— Черт, как это я проспал? — удивился он, торопливо выскребаясь из спальника.

— Тихо, не шуми, — шепнул Гриша. — Это не ты, это я проспал. Помню, без четверти четыре еще на часы смотрел, думал, скорей бы спать завалиться, а потом раз — и нету… Проснулся пять минут назад.

— А, — успокаиваясь, сказал Глеб, — ясно… Ну, это с кем не бывает! Не волнуйся, Григорий, я — могила. Хотя, по слухам, из-за таких, как ты, погиб легендарный комдив Василий Иванович Чапаев.

— Да при чем тут Чапаев! — с непонятным Глебу раздражением отмахнулся Гриша. — Вовки нету!

— Вовчика?

— Ну! Он мне вахту сдал и спать улегся. Покуда я на часах стоял, он тут был — храпел на весь лес, что твой тигр. А пять минут назад просыпаюсь — нет его!

— Черт, — сказал Глеб, поднимаясь на ноги и проверяя, на месте ли пистолет. Гриша тоже встал. — Вот черт! — повторил Сиверов. — Слушай, а может, он по нужде в лес отошел? Мало ли что… В конце концов, если у него брюхо прихватило, то пять минут — не срок.

— Это факт, — тихонько, чтобы не разбудить спящих, согласился Гриша. — Но я решил на всякий случай с тобой посоветоваться, потому что, как ты правильно подметил, мало ли что… К тому же мне как-то не приходилось слышать, чтобы кто-то, идя по нужде, брал с собой спальник.

Глеб вздрогнул и быстро оглядел лагерь. Гриша говорил правду: ни Вовчика, ни его спального мешка нигде не было видно. Горобец спала, свернувшись в своем спальнике калачиком, неслышно, как мышка; у самого костра лежал скомканный спальник Гриши, между ним и Горобец, прямой, как упрятанное в мешок дубовое бревно, размеренно посапывал Тянитолкай, выставив наружу заросший колючей трехнедельной бородой подбородок. Костер прогорел, угли розовели под слоем золы, безуспешно пытаясь соперничать цветом с занимающейся утренней зарей, а на том месте, где с вечера устроился со своим мешком Вовчик, виднелось только продолговатое пятно примятой прошлогодней листвы, от которого в сторону болота тянулась, исчезая за деревьями, широкая взрытая полоса. Вид этой полосы сразу наводил на мысль, что здесь совсем недавно волоком протащили что-то тяжелое, и не нужно было долго гадать, чтобы понять, что именно здесь тащили.

Глеб молча указал на эту полосу Грише, но тот даже не повернул головы, продолжая с любопытством его разглядывать.

— Видел, — сказал он вполголоса. — Как проснулся, сразу увидал. Вот я и решил сначала у тебя поинтересоваться: может, ты в курсе, куда он мог подеваться? Глеб наконец сообразил, на что он намекает.

— Парадокс получается, Гриша, — сказал он, завязывая шнурки на ботинках. — Какого ответа ты от меня ждешь? Если я скажу: «Не знаю», ты мне, скорее всего, не поверишь. А если скажу, что это я его в болоте утопил, поверишь безоговорочно. Так зачем тогда спрашивать? Парадокс!