Впереди началась пальба. Теперь стреляли из карабина и, пробежав несколько метров, Глеб увидел Тянитолкая, который, припав на одно колено, опустошал обойму, целясь куда-то в заросли.

— Где?! — крикнул Глеб.

Тянитолкай повернул к нему заросшее колючей бородой, зверски оскаленное лицо и махнул рукой, указывая направление. Но Глеб уже и сам видел густое облако порохового дыма, медленно расплывавшееся среди колючих ветвей. «Дыма-то, дыма! — подумалось ему. — С ума сойти. Прямо как из старинной пушки…»

— Не стрелять! — крикнул он Тянитолкаю и ринулся туда, где серые пряди, редея на глазах, лениво путались в густом лапнике.

Сквозь шорох скользящих по одежде веток он слышал, как Тянитолкай перезаряжает карабин. В ноздри ему ударил острый запах пороховой гари. Сиверов резко остановился, присел на полусогнутых, готовых к прыжку ногах и прислушался.

Он ничего не услышал, кроме звуков, производимых его коллегами. Судя по этим звукам, Горобец и Тянитолкай занимали оборону, готовясь отразить нападение со всех сторон сразу. Гриша не подавал признаков жизни. Это было плохо, но хуже всего Глебу казалось то, что невидимый противник тоже не давал о себе знать. Он мог быть где угодно — спереди, справа, слева, за спиной… Он мог стоять в этой непролазной зеленой чащобе на расстоянии вытянутой руки от Слепого и в это самое мгновение целиться ему в голову из своего охотничьего ружья, заряженного пулей, картечью, а то и крупной сечкой… «Какая поганая смерть, — подумал Глеб, — получить пригоршню гвоздей в основание черепа!»

Он медленно повернулся, поверх пистолетного ствола озирая колючую чащу, и почти сразу увидел ружье. Глеб встал, убрал пистолет в кобуру и подошел поближе.

Ружье, старенькая охотничья одностволка с самодельным прикладом, было надежно привязано обрывком веревки к стволу молодой сосенки. Глеб сразу узнал его — это было ружье Пономарева. А засохшие темно-бурые пятна, густо покрывавшие грубо вытесанный из цельного полена приклад, не могли быть ничем иным, кроме крови незадачливого проводника. Курок был спущен, а от спускового крючка куда-то в чащобу тянулась, тускло поблескивая на солнце, покрытая черными и зеленоватыми пятнами окисла тонкая медная проволока.

— А, чтоб тебя, — сказал Слепой и еще раз огляделся.

Вокруг никого не было, теперь он в этом почти не сомневался. «Вот невезуха, — подумал Глеб, осторожно идя вдоль проволоки. — Тысячи, десятки тысяч гектаров сплошного леса, и среди этих немереных гектаров — один-единственный кусок проволоки, который какая-то сволочь протянула здесь с совершенно непонятной целью. Пройти именно тут, зацепиться за эту чертову проволоку — это же все равно что найти кольцо, которое пять минут назад выбросила Евгения Игоревна…»

Далеко идти ему не пришлось. Гриша лежал на боку, мучительно скорчившись, прижав к животу окровавленные руки. Глаза его были закрыты, зубы стиснуты, на лбу и щеках блестела обильная испарина. Перемешанный с рыжей хвоей песок под ним покраснел от крови. Кровавое пятно было большим, и Глеб ужаснулся: песок впитывает кровь, как губка, так сколько же ее успело вытечь за такое ничтожно короткое время? Что же там за рана?!

Он опустился на колени и дотронулся кончиками пальцев до Гришиного лба. Лоб был скользкий от пота и холодный, несмотря на жару. Глеб хотел пощупать пульс, но тут Гриша с трудом открыл глаза, расцепил сведенные судорогой челюсти и едва слышно просипел:

— Композитор… Беги отсюда, дурак… Ноги в руки!.. Я… спекся. Не… дожидайся… Бросай всё и… беги.

Позади раздался треск и шорох ветвей. Глеб потянулся за пистолетом, но это были Горобец и Тянитолкай. Евгения Игоревна глухо вскрикнула и упала на колени рядом с Глебом. Тянитолкай, державший в одной руке рюкзак Слепого, а в другой — бесполезную снайперскую винтовку, остался стоять. Лицо у него было мрачное, как на похоронах. Собственно, это и были похороны: тот факт, что покойник еще дышал и даже пытался говорить, ровным счетом ничего не значил. Даже если полученная Гришей рана была не так серьезна, как это казалось на первый взгляд, бывший десантник все равно был обречен: он не дотянул бы не только до ближайшей больницы, но даже и до леспромхозовского поселка. Изорванные в клочья кишки и желудок, почти наверняка задетые легкие, огромная потеря крови и неизбежный сепсис — все это не оставляло Грише никаких шансов. Собственно, беспокоиться о транспортировке раненого, наверное, не стоило: он уже отходил. Почти отошел.

— Эх, десантура, — с огромной досадой пробормотал Глеб, — как же тебя угораздило? Он не ждал ответа, но Гриша ответил.

— Проморгал, — хрипло выдохнул он. — Не… ожидал… так. — Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Горобец, которая ловила каждое его слово. — А, ты… Довольна?

— Тише, Гришенька, тише, — умоляюще прошептала Горобец, накрывая своей узкой ладонью его обрамленный колючей щетиной, испачканный розовой пеной рот. — Тише, родной, не надо разговаривать, тебе нельзя…

— Ему теперь все можно, — угрюмо пробасил Тянитолкай.

Горобец вскинула на Глеба глаза, словно ища у него поддержки, и Сиверов заметил, что они полны слез.

— Боже мой, боже мой, — прошептала она и прижала к лицу испачканные Гришиной кровью ладони. Потом она сжала ладони в кулаки, оставляя на щеках кровавые полосы, и впилась в костяшки пальцев зубами. Теперь глаза ее были зажмурены, и слезы текли из-под ресниц, капая на воротник куртки. — Боже мой, Гриша…

— Все, — сказал сверху Тянитолкай, — отмучился Григорий Васильевич.