Шрифт:
– Мне плохо, а тебе – тоже плохо. Я там живу. – И чеченская женщина показала на дома, стоящие недалеко в долине. – У меня теперь здесь могила будет. Ты сама откуда приехала?
– Маманя, поехали, – снова встрял шофер.
– Сейчас, – выговорила Анна Филипповна. И ответила чеченской матери: – Из Петербурга, Ленинграда.
– Из Ленинграда? – переспросила та. – Красивый город. Я была, по путевке ездила. Дворцы смотрела. Этих, статуэток много. Мы с мужем хотели сыновей свозить, показать… – Она помолчала несколько мгновений, видимо соображая, как выразить мысль, внезапно пришедшую в голову, и заговорила снова: – Слушай, ты это место помни. Тут будет могила наших детей. Я, пока жива буду, ухаживать буду. Я умру – ты ухаживать будешь. Так?
– Спасибо, – выговорила Анна Филипповна.
– Ты дай мне адрес, я тебе напишу, ты тоже напишешь.
Шофер вытащил из кармана огрызок карандаша, и Анна Филипповна на обратной стороне детской фотографии Костика наспех написала петербургский адрес.
– Такой он был, – сказала чеченская женщина, перевернув фотографию. – У меня тоже…
И она снова обхватила лицо руками. Лишь простонала:
– Ты иди, иди… Тебе надо ехать. А я тут буду сидеть. Не бойся, я все сделаю для твоего сына.
В самолете Анна Филипповна была снова наедине с фотографиями Костика. Вот он, совсем малютка, у дверей роддома. Она держит его, завернутого в одеяльце, и оттуда выглядывает лишь частичка лица. А рядом растерянно улыбаются ее родители. А вот ему десять месяцев. Он стоит, храбро держась за сиденье стула.
Она подолгу рассматривала каждую из них и, улыбаясь, вспоминала все подробности, при которых были сделаны снимки. Вот ему двенадцать. И они вдвоем на лыжах. А вот – через неделю после того рокового вечера. Ему шестнадцать, и они снова на лыжах. Освещенные солнцем, стоят вдвоем у сосны, слегка опираясь на палки. Она специально захватила фотоаппарат и попросила проезжающего мимо незнакомого человека, чтобы он их снял.
Тогда было счастье, а сейчас – расплата. Что тут скрывать: Бог видит все. Она, она одна все подстроила, и она виновата во всем. Только расплатился за ее счастье, за ее грех самый дорогой человек – Костик.
Она виновата кругом. И в тот вечер, когда все решилось, и потом, когда ей нравилось видеть в нем взрослого мужчину. А бедный мальчик так старался соответствовать.
– Анечка, мне предлагают работу в фирме, – сказал он. – Только говорят – надо перейти на вечерний.
Сейчас, в самолете, эти его слова прозвучали словно рядом. И Костик, живой, красивый, любимый, тоже стоял рядом.
Эти слова надо было услышать тогда! А она думала про свой фильм о Соловках. И что-то ответила ему весело. Она первый раз оставляла его одного надолго, и Костик торопился совершить мужской поступок.
Не было бы ее греха, не было бы и армии.
Это ее грех, это она – грешница, совратившая своего сына. И это ей должно было достаться возмездие, а не ему.
– Костик, милый, за что? – шептала она, прижимая фотографии.
И его изображение, его голос были реальнее, чем все, что она видела и слышала в эти два дня.
По привычке, а точнее, уже по рефлексу, войдя в подъезд, она потянулась к почтовому ящику. Там что-то белело. И безумная, неожиданная мысль озарила ее на мгновение. Вдруг все, что случилось, – неправда. Костик не погиб. Он даже не ранен. На той пленке был несчастный, но чужой человек – не ее сын. А на холме она и вовсе никого не видела. Да, там валялись куски тел. Но то были чужие тела! Сын же ее жив. Командование части разобралось и послало домой телеграмму, которая обогнала ее самолет. И может быть, даже Костик сам скоро прилетит к ней, как доказательство глупого и трагического совпадения. И она обнимет его. Она даже ощутила тепло и силу его тела.
Улыбаясь, готовая встретить счастье, Анечка открыла почтовый ящик и вынула сложенный пополам листок. Похоже, это и в самом деле была телеграмма. Анечка развернула его, но буквы печатного текста опять разбегались, множились, и ей никак было их не соединить. Она поняла, что это была вовсе не телеграмма. Наконец Анечка прочитала очередное послание:
«Анна Филипповна. Хватит крутить мочалку. О чем договаривались, или сегодня вечером, или никогда. Если до ночи не найду посылочку, кадры отдаю в прессу».
Листок выпал из рук, и она не стала нагибаться за ним, просто брезгливо перешагнула. Чуда не произошло. А без живого Костика все ее страхи были мелкими и ненужными. И никаких денег она добывать не станет. Ради кого – ради этого шантажиста? Ради типа, который столько времени держал ее здесь, в городе, на коротком поводке, когда она давно должна была лететь к сыну!
Анечка словно споткнулась об эту мысль и замерла. Лифт остановился на ее этаже, двери распахнулись, и ей надо было выходить на площадку. Внизу чей-то нетерпеливый голос требовал освободить кабину, а она стояла внутри, прислонясь к деревянной стенке, и обдумывала эту самую мысль. Наконец Анечка шагнула к своим дверям. Лифт лязгнул и недовольно пошел вниз.