— Да кто он-то?

— Мой.., мой бывший муж… Бронин отец.

— Отец?! А Ладушкин, значит, не… А-а! Понятно! Ну, дальше!

— В общем.., я говорю ему: мы сейчас на работе.

«Вот как?» — сказал он. А потом зашел к нам в институт и передал этот конверт. «Не будь болтливой и преждевременно любопытной, — сказал он. — Прочтешь, только когда я уйду». И я пошла наливать чайник… А Броня в это время исчезла.

— Ну, налила?

— Что налила?!

— Чайник.

— Да!

Аня вздохнула. «Жизнерадостная идиотка» — слова, которые всегда ей отчего-то приходили на ум, когда она видела Генриетту, вполне оправдались.

Интересно, почему-то со словом «идиотка» органичнее всего другого сочетается именно это определение — «жизнерадостная»? «Грустный идиот», «печальный идиот» — эти словосочетания как-то не звучат и воспринимаются с сомнением. Но теперь Генриетта с немалой убедительностью проиллюстрировала именно второй случай!

Аня опять тяжко вздохнула.

— Сейчас я приеду.

— Нет, Анечка, не приезжайте, — всхлипнула Генриетта. — Не нужно, не приезжайте.

— Почему? Вы что, уходите?

— Нет… Но… Все равно, Анечка, не приезжайте… Анечка, мне страшно… Вы не ко мне приезжайте, вы за Броней поезжайте…

— Вот как? Всего-навсего?!

— Я сама не могу в этом участвовать… Я ведь всего лишь женщина…

— А я не женщина, что ли?

— То есть я хотела другое сказать. Мне страшно, и я не знаю, что он со мной сделает! А вы.., вы можете помочь. А я боюсь, боюсь! — опять завсхлипывала Генриетта.

— Все-таки не сходите с ума, — строго сказала Аня. — Это еще не конец. Броня жива и здорова, а это самое главное. Понимаете? Ее всего лишь увез отец — это не смертельно. Чем он у вас занимается-то?

— Он?

— Ну да, он! А кто ж еще?!

— Да он.., это… Как бы это сказать…

— Так и скажите.

— Ну, он это… В общем… Наркотики перевозит.

— Мило!..

— Ну, что поделаешь…

— В самом деле.., ничего не поделаешь!

— Вот и я говорю…

— Это, что же, прямо профессия у него такая?

— Да нет… Вообще-то он танцор.

— Самба, румба?

— Да… Профессиональный… Но с возрастом он решил…

— Понятно… Решил сменить профессию!

— Аня! — забеспокоилась вдруг Генриетта. — Вас это случайно не отпугнуло?

— Ну что вы! В самый раз! Общение с наркокурьерами — мой конек и излюбленное занятие! — поспешила уверить я.

— Я вам сейчас по телефону прочту это письмо.

Он ведь не скрывается — тут и адрес есть! Правда, он из Москвы Броню увез.

— Час от часу не легче!

— И он только пишет, что, если я попробую ее вернуть, никому не поздоровится.

— Не представляете, как вы меня успокоили!

Светлова подняла глаза и прямо над собой увидела обведенную красной передвигающейся рамочкой в настенном календаре дату «30». ВТОРНИК — написано было под ней. Тридцать… «Трант-трант-трант», — застучал тревожно колесиками поезд, приснившийся ей давеча. Ну вот и приехали! Сон в руку!

* * *

Значит, ребенка Генриетты украл родной отец.

Вот как получается. Когда в жизни возникает какой-то новый человек, вместе с ним возникает и новая дополнительная ответственность.

Ладушкина не было в Москве по вине Светловой.

Это Анна отправила его в Париж, вслед за генералом.

И в это время ребенка, Гошину падчерицу, четырехлетнюю Броню, похитили. Будь могучий Гоша дома, возможно, этого бы не случилось. Похититель бы не решился.

Значит, виновата Анна. Значит, теперь Светловой и полагалось выручать, возвращать девочку.

Генриетта рыдала.

— Только не плакать! — Аня поморщилась.

Ай да ясновидящая Орефьева! Вот чего она тогда так «пронзительно» на Гошу Ладушкина глядела!

Нет, Светловой определенно все больше не нравилась эта способность заглядывать в будущее. При том, что там ничего нельзя было изменить!

Что там Яна бормотала?! «А-а-а!.. Береги маленькую!..»

Не сберегли!