— Так точно, прихватил.

— Молодец.

— Значит, они станут здесь. Машины с операми угро перекроют им выезды. Но они об этом не знают, поэтому через проходной двор, — генерал ткнул пальцем в узкий проулок, — они выскочат в Большой Сергиевский и там наверняка заменят машину. Думаю, что стоять она будет прямо у сквозняка. Выделишь группу, пусть задержат всех владельцев машин. Работать будут под прикрытием, в форме гаишников. Если ошибемся, извинимся. Люди нас поймут, придумаем какую-нибудь шпионскую сагу. Кстати, вы видели вашего подопечного?

— Да.

— И как он вам?

— Жаль, что Ельцов подопечный, а не коллега.

— Даже так? — Генерал задумался. — Ну что ж, жизнь покажет. А пока спать. Утром в контору к семи.

А потом дозрел шашлык, и ели его, и пели чудесные песни о московских дворах и о том, как «пошел по взлетной полосе мой друг Серега».

Ночь опустилась. И пахла она осенью, самой ранней и поэтому прекрасной. В такую ночь хорошо работается, крепко дружится, вспыхивают новые романы. Звездная стояла ночь, укрывшая их всех от суетной и горькой жизни.

— Слушай, — уселась рядом с Юрием Женька, — а где Наташа?

— Не знаю.

— Сказала, что пойдет к родителям и пропала. Позвонить им?

— А зачем? Она сама выбирает, где ей лучше.

— Знаешь, я жалею, что познакомила вас.

— А вот это зря. Ни о чем жалеть не надо. Пойдем на террасу чай пить. Можно я у вас переночую?

— Господи, конечно, — всплеснула руками Женька, — Ирка тоже остается. Ты не из-за нее?…

— Точно нет. У меня завтра свободный день, помогу тебе уничтожить следы праздника жизни и подамся в город.

— Какой-то ты не такой, дерганый, словно не в себе. Из-за Наташки?

— Нет. Просто жизнь моя никак не наладится.

— Миленький, — Женька прижала его голову к груди, — мы же все так тебя любим. Потерпи, ну еще немножко.

— Я терплю, — вдыхая пьянящий запах женского тела, ответил Ельцов, — терплю. Но работать хочется, писать, кино делать. Никогда не думал, что буду об этом тосковать.

— Миленький ты мой, — заплакала Женька, — как они с тобой-то обошлись.

Подошел Анохин.

— Юрок, свою упустил, мою уводишь? — засмеялся он.

— Я такой.

— Ты у нас останешься. Тебе завтра в городе нечего делать. Поможете с Иркой нам разобраться после гулянки. Иди на террасу, там тебя Хамид ждет.

Хамид очистил часть стола и сидел непроницаемый, как изображение Будды.

— Садись, Юрик, разговор есть. Ох какой разговор!

На террасу поднялись Женька и Игорь с грудой тарелок и бокалов, грохнули их на стол, опустились устало на стулья, закурили.

— Что за разговор, Хамид? — спросил Ельцов.

— Отличный разговор, ох какой отличный.

— Так не дергай душу, у меня уже давно ничего хорошего не было.

— Ты свой очерк о Гасан-Кули помнишь?

— А то.

— Так вот. — Хамид расстегнул папку, вынул заполненный бланк договора. — Подписывай.

Юрий взял бумагу, прочел и, улыбнувшись грустно, положил ее на стол.

— Не выйдет, Хамид, я же еще вроде беглый каторжник. Судимость с меня не снята.

— Ай, друг, какие гадости говоришь. Дядя мой председатель нашего Госкино, он все оговорил в ЦК КПУ, а в Москве уже подписали все бумаги.

— Ты что, Юрок, — вмешался Анохин, — это же шанс.

— И еще какой, — засмеялся Хамид, — будешь работать для нашей студии. Подписывай, подписывай.

Юрий махнул рукой и поставил росчерк на трех экземплярах договора. Хамид, преисполненный важности, которая свойственна восточным людям, достал из папки два кассовых чека.

— Здесь все заполнено, напишешь сумму прописью и данные паспорта.

Ельцов прочитал расчетный чек и присвистнул. Полторы тысячи рублей.

— Не много, Хамид?

— Аванс, как положено, за сценарий и дикторский текст.

Он вынул из папки деньги.

Ну вот и нашла его первая настоящая работа. Ельцов держал на ладони две пачки денег, словно взвешивая их.

— Даже не знаю, как тебя благодарить, Хамид.

— Друзей не благодарят. Особенно автор режиссера. Это и будет твоим ответом на добро. Ты Женечку благодари.

— Не понял? — повернулся к Женьке Ельцов.

— Я, Юрик, встретила Хамидика и все ему рассказала. А он ответил «хоп», — захохотала Женька.