— Серьезный господин. А адреса или телефона его не знаете?

— Да он у Мелентьевой живет на Малой Бронной. Что мне делать, Игорь Дмитриевич?

— А ничего особенного. Берите деньги и в ресторан. Как их передадите, сразу исчезайте.

— Простите, Игорь Дмитриевич, а деньги? Сумма-то немалая.

— Деньги получите после окончания следствия. Все до копейки. Мы их задокументируем, дадим вам расписку. А пока, Семен Аркадьевич, чтобы не дай бог вас за скупку краденого не привлекли, садитесь и пишите на мое имя обо всем, что рассказали.

…Зал ресторана перекрыли плотно. Лучшие муровские опера расселись за разными столиками. Ельцов наблюдал за Ревзоном, у этого человека был подлинный талант агента.

Он сидел за столиком у окна в конце зала, шутил с официанткой, весело пикировался со знакомыми за соседним столом. Вдруг он откинулся на спинку стула, вытащил носовой платок и вытер лысину. Это был условный знак.

В зал вошел высокий, барственного вида человек, одетый в прекрасно сшитый костюм из синей жатки. Он дружески поздоровался с директором ресторана, которого вся театральная и гулявая Москва звала «Борода» из-за смоляной кинжальной бороды, раскланивался со знакомыми.

Ревзон замахал Веретенникову рукой, и тот сел за его стол. Семен Аркадьевич налил ему рюмку коньяка, они выпили. Ревзон положил на стол завернутую в плотную бумагу пачку денег. Павел Сергеевич, не считая, спрятал ее в боковой карман пиджака.

Как было оговорено, к их столу подошла официантка.

— Семен Аркадьевич, не знаю, как вас и просить об этом…

— Что такое?

— Так неудобно…

— Да говорите, моя дорогая.

— Шубку мне котиковую принесли, а я не знаю, сколько она стоит на самом деле.

— Где шубка-то? — Ревзон встал.

— На втором этаже.

— Пойдемте, скажу вам всю правду.

— Вот спасибо.

— Я скоренько, — обратился он к Веретенникову и вышел вместе с хорошенькой официанткой.

Веретенников налил себе коньяка, уселся удобно. Ельцов подошел к нему сзади и положил руку на плечо

— Не дергайся, падло, уголовный розыск, руки на стол.

После того как в МУР привезли заплаканную Мелентьеву и изъятые палантин и норковую шубу, Веретенников сказал:

— Ни о каких бриллиантах ничего не знаю. Все три шубы купил с рук, возле меховой комиссионки в Столешниковом, у усатого человека в черном кожаном пальто и кепке букле. Больше мне сказать нечего.

— Отправьте его в камеру, пусть подумает, — распорядился Ельцов и пошел в другой кабинет, где навзрыд рыдала звезда московской сцены.

— Надежда Николаевна, — Ельцов присел на край стола, закурил папиросу, — мы с вами должны найти выход из этой трагической ситуации. Я, милая моя, верю, что к краже шуб у народной артистки СССР Екатерины Гельцер вы не имеете никакого отношения. Но, выходит, в вашем доме хранилось краденое, а это уголовно наказуемо.

— Я не знаю… не знаю я… — с интонацией Катюши Масловой произнесла актриса.

— Я вам верю, но поверит ли следствие и суд, вот в чем вопрос. Давайте сделаем так: вы нам скоренько поведайте, куда Веретенников дел бриллианты, а я гарантирую, что вы пойдете как свидетель. Более того, ни в театре, ни ваши друзья ничего не узнают.

— Это правда? — внезапно звучным голосом спросила актриса. Слезы стремительно высохли на ее лице.

— Конечно, правда. Зачем нам, людям, поставленным государством на защиту граждан, преследовать любимицу московских зрителей? Но вы должны нам помочь.

— Что я могу сделать? — Актриса достала из сумочки пудреницу, провела пуховкой по лицу.

— Где бриллианты, моя хорошая?

— У меня их нет, Веретенников отвез все к ювелиру.

— Кому?

— Мохову Анатолию Васильевичу. Он в Столешниковом живет.

— Вот и спасибо. А теперь вас домой проводят. Валерьяночки выпейте и поспите.

Мохова Ельцов знал хорошо. Темный человек, темный и неуязвимый. Несколько раз МУР и ОБХСС пытались привлечь его к ответственности за бриллиантовые дела, и каждый раз какие-то неведомые, но могущественные покровители отмазывали его. Взять Мохова можно было только на краденых вещах.