Жрецы доброжелательно выслушали его. Никто из стариков не вспылил, не обрушился на святотатца, посмевшего покуситься на самое главное, что было у ацтека - на веру, что в каждой войне проявляется божественный промысел, что ведется она не на земле, а на небе, и долг каждого ацтека содействовать победе Уицилопочтли. Всякое вооруженное столкновение укрепляло мировое равновесие, оно производилось в честь богов, по их желанию и повелению. Люди, двуногие твари, не более, чем исполнители их воли. Война доставляет пищу богам, они вкушают сердца храбрейших, с удовольствием принюхиваются в ароматному запаху крови.

Все это они объяснили молодому Куитлауаку и другим, поддержавшим его военноначальникам, среди которых особой статью выделялся двоюродный племянник Мотекухсомы Куаутемок. Именно он решительно и страстно выступил в поддержку Куитлауака.

Жрецы ненавязчиво осадили его.

– Ты молод, - сказал главный жрец Кецалькоатль Тотек-тламакаски, потом он обратился к главнокомандующему.
– Поступить подобным образом, значит, вконец рассориться с нашим покровителем Уицилопочтли. На что мы можем рассчитывать, если наши боги напрочь отвернутся от нас?

– На храбрость наших рук, на боевой опыт, на историю и традиции. На разум, наконец!
– воскликнул Куаутемок.

– Это слишком хлипкая опора, - ответил жрец.

– По крайней мере одним тласкальцем можно пожертвовать?
– спросил Куаутемок.
– Хотя бы одного-единственного испанца можно оставить в живых?

Жрец вопросительно глянул на молодого вождя.

– Нам очень необходимы свои глаза и уши в стане чужеземцев. Мы должны заранее знать о каждом их шаге. Среди пленных всегда найдется человек, готовый на все ради сохранения жизни.

– Тем самым мы насмерть оскорбим Уицилопочтли. Сохранение жизни жертвенному пленнику - это даже не коварство, не военная хитрость. Это глупость!.. Позволить, чтобы бог-колибри усомнился в чистоте наших намерений?.. Нет, на это мы не имеем права пойти.

* * *

До самой полночи к Мотекухсоме один за другим шли гости. Первым навестил его патер Ольмедо. На этот раз он не стал склонять тлатоани к принятию христианства, обосновывая необходимость подобного поступка рассказами из священного писания и картинами ада, который ждет упорствующего в грехе язычника. Патер Ольмедо был разумный человек и давным-давно подружился с Мотекухсомой. Ему нравился этот заблудший правитель с безыскусными и наивными представлениями о власти, божественной благодати, которой он якобы помазан, о каре небесной, ожидающей всякого, кто изменит своим богам. Священник старался поддержать его в трудные минуты. Конечно, не без надежды на принятие христианства, но сам с собой Ольмедо не желал лукавить. Поступить так Мотекухсома способен только из трусости, из постыдного желания сохранить жизнь. Такие люди никогда не способны вызвать симпатию. В упорстве тлатоани было более благородства, чем в лукавом принятии чужой веры.

На этот раз патер сразу признался, что положение отчаянное, и если правитель не хочет видеть свой город окончательно разрушенным, он должен усмирить своих подданных. Найти компромисс... Об этом его просит и Кортес.

– Никаких дел с Малинцином у меня больше быть не может, - отрезал Мотекухсома.
– Слышать о нем не желаю! Я хочу умереть - в этом я, надеюсь, волен? Я не могу видеть, до какого унижения готовность служить ему довела меня.

Следом с той же просьбой к Мотекухсома обратился явившийся засвидетельствовать ему свое почтение Кристобаль де Олид. Ответ был тот же. Тогда Ольмедо и Олид вдвоем принялись уговаривать правителя. Тот не пожелал менять решение. Наконец аудиенцию попросила донна Марина - слуга так и представил её, и удивленный Мотекухсома решил посмотреть на рабыню, которая решила, что может считать себя ровней самым знатным фамилиям кастилан.

Марина не стала тратить времени на любезности - повела речь жестко, коротко. Объяснила, что её не интересует погибающий город. Горе и месть ацтеков касаются её только в той степени, в какой они угрожают её бессмертной душе. Она не желает погибать на жертвенном камне. Боялась этого в детском возрасте, пугалась и позже, когда её с веревкою на шее привели в Сеутлу. Тряслась от страха и в ту пору, когда попалась на глаза купцу из столицы, который обрадовал её новостью, что она по всем статьям подходит для священной жертвы Шипе Тотеку. Ее должны были доставить в Теночтитлан, где бравые ацтекские жрецы ловко бы сняли с неё кожу, напялили на себя, ещё дымящуюся от крови, и принялись танцевать, вымаливая у Шипе богатый урожай.

Мотекухсома помрачнел.

– Это не нами придумано. Это воля богов.

– А владетель Тескоко Несауалкойотль утверждал, человеческие жертвы противны богам. Они создали людей себе на радость...

– Это страшная ересь!
– глухо сказал Мотекухсома.

– С точки зрения бывшего жреца Уицилопочтли - да. Но для последователя Несауалкойотля вера в разум Кецалькоатля, его доброту и любовь, как воплощение вселенской любви - это верная дорога к свету. К пониманию величия Иисуса Христа, Господа нашего, пославшего когда-то в наши края своего верного апостола Фому.

– Послушай, женщина, - усталым голосом отозвался тлатоани.
– Подобные сказки я уже много раз слышал из уст жреца Ольмедо. С ним я позволил себе поспорить, но спорить с рабыней!.. Первое время, глядя на тебя, я жалел, что боги так неразумно распорядились твоей судьбой. Твое место было в моем доме, я бы прислушивался к твоим советам. Но теперь я пою хвалу Тескатлипоке, что твои ноги миновали порог моего жилища, что запах твоей кожи не коснулся моих ноздрей. Наблюдая за тобой, я осознал безмерную, неподвластную человеческому разуму мудрость, скопившуюся на небесах - белые люди называют эту силу судьбой. Не даром наши боги с такой тщательностью оберегали Мехико от твоих лукавых речей. Они забросили тебя на юг, в страну майя. Там, среди мрачных болот, в толпе колдунов и святотатцев, твое место. Я вижу тебя насквозь. Увидел я и твое будущее. Белые люди скоро начнут чураться тебя. Ты останешься одна, будешь молить о прощении, в котором тебе откажет твой бог, а потомки ацтеков станут называть твоим именем всякого, кто предаст свой народ.