Шрифт:
— Тогда отправь свою подружку обратно в канаву, откуда ты ее вытащил, Я не сяду за стол рядом с этой потаскушкой!
— В таком случае я не сяду за стол с Феликсом Хэнсоном! Превосходная идея, мама. Давайте обедать отдельно.
— Я больше не в силах выслушивать подобные оскорбления! Пусть твоя французская шлюшка спит там, где ты пожелаешь. Не сомневаюсь, что ты уложишь ее в свою постель!
— То же самое я могу предположить про тебя, мама, и Феликса Хэнсона. Однако хочу предупредить, что, пока я здесь, он не будет спать в комнате моего отца, как бы он ни старался занять его место в других случаях!
Произнесено это было с металлом в голосе.
— Я ненавижу тебя, Роджер, когда ты такой!
Зачем ты вернулся? Почему не остался там, где тебе было удобно развратничать, сваливая вину на меня?
— Но это и вправду ты виновата, мама! И в том, что происходит сейчас, и в том, что было в прошлом.
После долгой паузы голос вдовствующей графини прозвучал как-то неуверенно.
— Почему ты никак не выкинешь из головы глупые юношеские переживания? Ведь столько времени прошло, и ты уже взрослый.
Вновь воцарилось молчание, затем графиня продолжила:
— Ты так любил меня, когда был еще мальчиком.
На самом деле ты мне поклонялся! Только из ревности ты впал в ярость, и в какую! Когда впервые догадался, что у меня есть любовник.
Роджер невнятным восклицанием выразил свое отвращение. — — А что иное ты мог ожидать? — задала вопрос графиня. — Твой отец был намного старше меня, а мне хотелось любви. Роджер, я не могла жить без любви!
Теперь в ее голосе ясно различались жалостливые нотки:
— Давай попытаемся наладить наши отношения.
Будем вести себя как взрослые люди.
— Каким образом? — холодно осведомился Роджер.
— Ты можешь занять в доме подобающее тебе законное место.
— Означает ли это, что ты согласна, мама, остаться одна здесь со мной?
Наступило молчание, чреватое грозой. Графиня возвысила голос до крика:
— Что ты хочешь со мной сделать, сын?! Заставить меня стареть в одиночестве? И чтобы не было рядом никого, кто бы обожал меня? Нет, Роджер, я так не смогу! Мне нужен Феликс. Я жажду его ласки! Он воплощает собой все, что осталось от моей ушедшей молодости.
— Что ж, ты сама опровергла себя. Какой может быть между нами мир? — с горечью спросил Роджер.
В ответ последовало едва слышное жалобное восклицание миледи. Мать и сын все высказали друг другу и покинули комнату.
Алинда, по-прежнему затаив дыхание, пребывала, в неподвижности еще некоторое время после их ухода. С усилием она поднялась с ковра, выпрямила затекшие ноги. Ее мучил стыд за то, что она, хоть и невольно, подслушала чужой и очень драматичный разговор.
После долгого сидения на полу и пережитого волнения ее слегка покачивало, и она оперлась рукой о спинку кровати, чтобы удержать равновесие.
И тут до ее сознания дошло, что она ошибалась. Комната не была пуста, как она думала.
Молодой граф Кэлвидон стоял у одного из окон и глядел на закат.
Он не сразу обнаружил присутствие Алинды, так как она двигалась почти бесшумно, а увидев его, застыла на месте.
И все же что-то встревожило его, и он обернулся.
Он смотрел на нее озадаченно. Хотя в спальне было сумрачно, Роджер разглядел испуганное личико, слегка растрепавшиеся волосы на фоне поблескивающих, расшитых серебром занавесей, маленькую ручку, вцепившуюся в спинку кровати.
Алинде показалось, что не только она, но и он не в состоянии пошевелиться, прийти в себя от изумления.
Однако его резкий голос заставил ее сбросить с себя странное оцепенение.
— Кто вы и что вы здесь делаете?
Глава 3
Роджер смотрел в окно и видел озеро, позолоченное заходящим солнцем, лебедей, медленно и торжественно скользящих по водной глади, в которой отражались растущие по берегам алые рододендроны. Он вспомнил, как часто, когда был за границей, закрывая глаза, видел перед собой именно этот пейзаж. И всегда это доставляло ему необъяснимую боль.
Еще ребенком он восхищался красотой дома, где он жил, и его окрестностей, а позже, когда он пребывал вдали от этих мест — в школе или в университете, — он грезил ими, и видения эти то мучили его, то, наоборот, давали импульс к жизни.
Этот пейзаж и этот дом были частью его самого.
И сейчас очарование этого вечера воздействовало на него странным образом. Как будто прохладная рука гладила его разгоряченный лоб, усмиряя гневные порывы, смягчая чувство обиды, прогоняя из памяти все те злые слова, что они с матерью наговорили друг другу.