Она готова сделать ему одолжение, он предупреждает ее восторженное "да!" мудрым вопросом. Мудрым - до цинизма.

Тогда вообще незачем было приближаться. Сидел бы дома, а не героически шатался бы по паркам - с промокшими ногами. Не обломится тебе, Дашка, на закате личной жизни. ...Может, он импотент?

Сейчас смешно вспоминать все это.

Беру в ладони твое лицо. Медленно целую губы. О чем ты думал, лежа поперек безразмерного теткиного дивана... Губы пробуждаются, не отпускают.

Ускользаю:

– Я принесла кофе.

– Тебя не было лет сто. Но я подумал, что выходить на кухню мне все равно не стоит. Аборигены даже жарить не будут - сырым съедят.

– Эти поборники чужой нравственности уже в койке. Представляешь - в одной комнате с двенадцатилетней дочкой...

– ...не разгуляешься. Их завидки и берут - на наш-то счет.

– А то. ...Я открыла окно на кухне: душно было. А там такой ливень. Стояла и вспоминала что-то... Очнулась только, когда чайник свистнул.

– А я думал о тебе. Помнишь, ты спросила меня, изменял ли я жене? В первый вечер? Мы еще продрогли, как собаки, и ты простудилась.

– Ну да. Ты заявил, что все женщины одинаковые. Мне ничего не оставалось, как пискнуть: зато я эмоциональная...

– Да... вид у тебя был отчаянный... Мне так смешно стало: это смахивало на соблазнение... которое на соблазнение вовсе не похоже.

– Пыталась тебя хоть чем-то заинтересовать.

– Брось. Помнишь, я как-то сказал: я в тебя верю? Ты перед этим приносила свои фотоработы. Они меня поразили.

– Правда?

– Отчего же неправда.

– Никому до моего творчества нет дела. И денег оно не приносит.

– Демьянова, ты хочешь все и сразу. Так не бывает. А я действительно считаю, что ты - можешь. Легче пробиться, если знаешь, что на земле есть люди, которые в тебя верят.

– Ты - такой - единственный. Хочется снимать - для тебя.

– Ну так сними...

Маечка летит в пространстве. По дороге цепляется за спинку стула, медлит, срывается вниз.

Ныряю в тепло губ: ухожу под неторопливую волну. Мне кажется, любое море теперь будет пахнуть для меня кофе. Горьковатым кофе: Балашов пьет его без сахара. Извращенец.

Иван подминает под себя: мира больше нет - лишь холодок под лопатками... и дальше, выше - горячий хмель, погружение... в глинтвейн; погружение.

– Я как-нибудь утону в тебе, Демьянова.

Что ж, встретимся на дне. Друг у друга. Как хорошо, что он не верит в то, что говорит. Вернее, верит - на эту минуту, и только. Минута - почти ничто.

Минута - миллиарды крохотных мгновений. Минута - калейдоскоп из осколочков безумия.

Allegro.

Задыхаюсь. Бросаю в душную накрывающую волну горсточку грубых словечек. Мужики это любят.

Да: ему нравится. Он отвечает мне:

– Сучка.

Немею от восторга.

Петер, ты слышал, что я - сучка? Слов таких по-русски не знаешь? Мама не научила, а больше некому.

– Ты... с-сучка.

Тонкие длинные пальцы мертвой хваткой сцепляют запястья. Еще немного - я вскрикну и камнем полечу на дно.

Вскрикну: никто не знает, что это - от страха. Глупое тело: все не верит, что оттуда возвращаются.

...С некоторых пор обожаю красть у жен. Особенно - у фантастических.

Хорошо, что Балашов мне не нужен. Иначе я сошла бы с ума.

От ревности.

От счастья.

Сошла бы с ума.

* * *

"Наполняйся же хмелем, Осушайся до дна. Только емкость поделим, но не крепость вина. Да и я не загублен, даже ежели впредь, кроме сходства зазубрин, общих черт не узреть."

– Сходство зазубрин... Ложное чувство, что оно у меня - с Бродским. Даже хотела послать ему письмо, фотографии. Ну, фотоработы, конечно.

– А я-то уж представил себе: вскрывает Бродский конверт - а там Демьянова в купальнике.

– В то время ему как раз уже можно было жить по принципу "Зачем?". Я потерпела бы фиаско!

– Кто знает. Как-никак, сходство зазубрин.

– К сожалению, только у меня с ним. Но не у него со мной. На осколки одного разбитого сосуда мы не тянем.

– А мы с тобой на что тянем?

– Сам-то как думаешь?

– По крайней мере, мы одной крови.

– Вот-вот. Мы одинаковые осколки. Да только от разных сосудов.

– А значит... нас можно поменять местами. С Петером как-нибудь познакомишь?