Все девять каминов уже ревели, когда она, проходя мимо большого холла, заглянула туда. Несколько краснолицых лыжников уже подносили руки к пламени центрального камина. Народу было немного. На подставках стояло лишь несколько пар мокрых ботинок, на вешалках висели яркие шапочки, возле двери стояли на своем месте влажные лыжи. Несколько человек сидели в креслах в центре холла, читали газеты, курили, болтали. Она не увидела никого из знакомых и прошла дальше, в столовую.

Когда она шла мимо регистрационного стола, ее окликнул старик, работавший там. Она улыбнулась и подошла.

– Письмо, - сказал он и протянул ей конверт.
– Выглядит важным.

Это был объемистый коричневый конверт, пересылавшийся три раза, как она заметила, и обратный адрес был адресом ее поверенного.

– Спасибо.

Она села у большого окна и посмотрела на заснеженный сад и на винтовую тропу вдали, усеянную фигурами с лыжами на плечах. Затем она разорвала конверт.

Да, это был финал. Письмо адвоката сопровождалось копией решения суда о разводе. Она только недавно решила положить конец законной связи с мистером Фотлоком, чье имя она перестала носить пять лет назад, когда они расстались. Теперь она имела вещь, с которой не вполне знала, что делать. Ее дорогой Ренди, наверное, чертовски удивится. Надо будет придумать какой-нибудь невинный способ довести до него эту информацию. Ну, для этого еще будет время. Хотя надолго откладывать не стоит... Ее тридцатый день рождения висел, как черная туча над апрелем, а апрель через четыре месяца. Ладно... Она тронула губы помадой, сильнее напудрила родинку и закрыла "косметичку".

В столовой она увидела д-ра Бартельметца, сидевшего перед огромной горой яичницы, цепочек сосисок, тостов и полупустой бутылкой апельсинового сока. На спиртовке стояла кастрюля с кофе. Он слегка наклонился вперед и работал вилкой, как ветряная мельница лопастью.

– Доброе утро, - сказала Джил.

Он поднял глаза.

– Мисс Де Вилл... Джил... доброе утро.
– Он кивнул на стул напротив себя.
– Присоединяйтесь, пожалуйста.

Она села и сказала подошедшему официанту:

– Мне то же самое, но на 90% меньше.
– И снова повернулась к Бартельметцу: - Вы видели сегодня Чарльза?

– Увы, нет, а я хотел продолжить нашу дискуссию, пока его мозг еще на ранней стадии пробуждения и, Значит, более уступчивый. К несчастью, он из тех, кто входит в день где-то в середине второго акта.

– А я обычно прихожу в антракте и спрашиваю краткое содержание, сказала Джил, - так что почему бы не продолжить дискуссию со мной? Я всегда уступчива, и мои скандхи в хорошем состоянии.

Глаза их встретились.

– Ага, - сказал он медленно, - так я и думал. Что ж - хорошо. Что вы знаете о работе Рендера?

– М-м-м... Он особый специалист в высокоспециальной области, мне трудно оценить некоторые вещи и говорить о них. Я хотела бы иногда заглядывать в мозг других людей, посмотреть, что они думают - обо МНЕ, конечно, но не думаю, чтобы я оставалась там надолго. Особенно - она шутливо поежилась - в чьем-то мозгу с проблемами. Наверное, я либо слишком сочувствовала бы, либо боялась, либо еще что-нибудь, и тогда, в соответствии с прочитанным, возникло бы нечто вроде симпатической магии, и это могло бы стать МОИМИ проблемами. Но у Чарльза проблем не бывает, во всяком случае, он никогда не говорил мне об этом. Но позднее я задумалась. Эта слепая девушка и ее собака-поводырь, кажется, слишком сильно занимают его.

– Собака-поводырь?

– Да, собака, служащая ей глазами, одна из хирургических мутантов.

– Как интересно... Вы когда-нибудь встречались с этой женщиной?

– Никогда.

– Так.
– Он задумался.
– Иногда врач сталкивается с пациентом, чьи проблемы так родственны его собственным, что сеанс становится чрезвычайно острым. Так всегда бывало со мной, когда я лечил коллегу-психиатра. Возможно, Чарльз видит в этой ситуации параллель чему-то, тревожащему его лично. Я не смотрел его личный анализ, не знаю всех путей его мозга, хотя он долгое время был моим учеником. Он всегда был замкнутым, о чем-то умалчивал; при случае мог быть весьма авторитетным. Что еще его занимает в последнее время?

– Как всегда, его сын Питер. Он переводил мальчика из школы в школу пять раз за пять лет.
– Ей подали завтрак, и она придвинулась к столу.
– И он читает обо все случаях самоубийства и без конца говорит о них.

– С какой целью?

Она пожала плечами и принялась за еду.

– Он никогда не упоминал - почему, - сказала он, снова взглянув на Бартельметца.
– Может, он пишет что-нибудь...

Бартельметц покончил с яичницей и налил себе кофе.

– Вы боитесь этой его пациентки?

– Нет... Да, боюсь.

– Почему?

– Боюсь симпатической магии, - сказала она, слегка краснея.

– Под это определение может подходить очень многое.

– Это верно, - признала она.
– Мы с вами объединились ради его благополучия и пришли к согласию в том, что именно представляет угрозу. Не могу ли я просить вас об одолжении?

– Можете.

– Поговорите с ним еще раз. Убедите его бросить это дело.

Он смял салфетку.

– Я намерен это сделать после обеда. Я верю в ритуальную ценность спасительных побуждений. И сделать их надо.