– Последние семь лет я жил на улице Радищева, – сказал он. – Впрочем, что это за жизнь? Жизнью это не назовешь.

– Так вас на улицу Радищева отвезти? – не понял иносказаний Локтев.

– Я не о том, – сказал Журавлев. – Тесновато у нас в квартире стало. Зять живет, вот внучка появилась. Я только что решил купить приличную квартиру. Большую квартиру. И чтобы она была подальше от улицы Радищева.

– Не забудьте пригласить на новоселье. Сейчас куда?

– Давай к Мухину. Надо отметить такое дело. С меня причитается. Заверни в самый дорогой, в самый хороший магазин, какой знаешь.

Локтев остановился возле престижного супермаркета. Вместе они вошли в торговый зал и долго бродили между стеллажей с продуктами. Большие сумки, груженные деликатесами и отборной выпивкой, отнесли к машине за два приема.

Праздничный стол в квартире Мухина накрыли за полчаса. Когда сервировка была закончена, Локтев оглядел место будущего пиршества и застыл в благоговейном экстазе. Хозяина квартиры посадили во главу стола, словно именно Мухин был виновником грандиозного застолья.

– Я буду тамадой, – кричал старик. – Я не был тамадой уже тридцать лет.

Близоруко щурясь, он разливал коньяк двадцатилетней выдержки мимо рюмок, прямо на скатерть. Локтеву пришлось исполнить обязанности виночерпия. Отспорив у Мухина право первого тоста, он встал из-за стола и, слегка волнуясь, произнес первый тост, высокопарный и напыщенный.

Локтев сказал, что поднимает свой кубок за свободу. Поскольку свобода человека есть его счастье. А счастье… В этом месте Локтев слегка запутался. Он никак не мог придумать словесное выражение понятию «счастье», поэтому просто чокнулся с Журавлевым и Мухиным и выпил стоя.

Сыщик раскрыл раковину маринованной устрицы, заявил, что именно устрицы самая полезная и вкусная вещь на свете. Разумеется, после черной икры. После пятого тоста, мужская вечеринка сделалась несколько сумбурной и настолько голосистой, что соседи застучали в стену. После шестой рюмки, Мухин раздухарился настолько, что пробовал плясать русскую под симфоническую музыку и почему-то во все горло кричал «горько».

А после седьмой рюмки старик вынес из соседней комнаты шахматную доску, разложил её на подоконнике. Он расставил фигуры на доске, перепутав их место положения, и навязчиво предлагал сыграть с ним партию в шахматы на деньги. Он грозил пальцем Журавлеву, все повторял, что тому сегодня не мешает крупно проиграться.

Хмель ударил и в голову Локтеву. Он поставил на диван три толстых телефонных справочника, выхватил пистолет и пальнул в них. Пуля пробила все три книги в жестких переплетах и застряла в подушке дивана. Удовлетворенный убойной силой пистолета, Локтев приземлился к столу, набрался терпения и выслушал до конца длинный тост Мухина. Кажется, старик что-то говорил о молодежи…

После девятой рюмки Мухин, больше не порывался плясать и даже не претендовал на роль тамады. Выпив, он закрыл глаза и задремал на своем стуле во главе стола.

Журавлев заявил, что жена волнуется, а он ещё не купил внучке молока. Локтев проводил Журавлева до набережной. Стоя у раскрытой дверцы такси, он обнял захмелевшего сыщика и даже ткнулся в его щеку губами.

Вернувшись обратно в квартиру, Локтев застал Мухина лежавшим на диване в обнимку с шахматной доской. Он на руках донес старика до спальни и уложил в кровать. И ещё целый час Локтев слонялся без дела, вдыхая пьянящий запах свободы. Как выяснилось, свобода пахла вкусно. Свежей ветчиной, тортом, красной рыбой и ещё Бог знает чем. Наслаждаясь обретенной независимостью, Локтев позволил себе рюмку ликера, в обнимку с собственной тенью станцевал фокстрот.

В двенадцать ночи его осенила новая идея. Он разложил на кухонном столе чистую бумагу и засел за наброски новой пьесы. В два часа ночи понял, что писанина никуда не годится, это строчки – просто пьяная галиматья. Разорвав исписанные листки, Локтев завалился спать.

Он проснулся, когда подошло время обеда. Весь день провел в праздности, шатаясь по квартире и часто залезая в забитый продуктами холодильник. В восемь вечера позвонил Руденко и сказал, что завтра в семь вечера нужно встретиться на том же месте, в шашлычной.

Локтев похолодел сердцем. Он вдруг понял, что свободная жизнь куда-то уходит. Она заканчивается, так и не успев начаться.

Эпилог

По вечерам шашлычная «Вид на Эльбрус» светилась всеми огнями, здесь стали заводить музыку. Это были немодные теперь джазовые мелодии шестидесятых годов. Но уют новых занавесок, огни и музыка почему-то не привлекали посетителей.

В зале было пусто и прохладно. Локтев уже четверть часа сидел напротив Руденко и слушал его затянувшийся монолог об успехах по службе. Раскрасневшаяся физиономия инспектора блестела от счастья, как натертая бархоткой пряжка солдатского ремня.