— Интересно, почему? — возмутился Робби. — Тебя, сукина сына, убившего моего родного брата!

Де Тайллебур воззрился на шотландца. Он не узнал Дугласа, но видел, что тот в ярости, а потому спокойно, как и Томаса, благословил его.

— Ты не можешь убить меня, сын мой, — сказал он, сотворив крестное знамение, — потому что я священник. Я помазанник Божий, и если ты дерзнешь коснуться меня, твоя душа будет проклята на веки вечные.

В ответ Томас приставил меч к животу де Тайллебура, вынуждая священника попятиться, прижавшись спиной к алтарю. Снаружи донесся пронзительный крик, сменившийся рыданием. Громко всхлипывая, безутешно плакал ребенок. Где-то неистово залаяла собака. Свет горящих палаток ярко освещал парусиновые стены часовни.

— Ты негодяй, — заявил Томас, — и за все твои злодеяния я собираюсь тебя убить.

— Какие еще злодеяния? — вскричал де Тайллебур в неподдельном возмущении. — Я не творил никакого зла! Я не сделал ничего дурного!

Теперь он говорил по-французски:

— Твой кузен умолял избавить тебя от самого худшего, и я это сделал. Ги Вексий уверял, что рано или поздно ты встанешь на его сторону! Встанешь на сторону Грааля! Я поверил, что ты будешь служить Богу, и пощадил тебя, Томас. Я не тронул твои глаза! Я не выжег тебе очи!

— Я с удовольствием убью тебя, — сказал Томас, хотя, по правде говоря, от одной только мысли об убийстве священника ему становилось не по себе. Ведь Небеса следят за ним, и это прегрешение будет десницею ангела занесено в великую книгу огненными буквами.

— И Господь любит тебя, сын мой, — мягко продолжил де Тайллебур. — Господь любит тебя, ибо он испытывает страданиями тех, кого любит.

— Что он говорит? — вмешался Робби.

— Он говорит, что если мы убьем его, — пояснил Хук-тон, — то наши души будут прокляты.

— Пока другой священник не отпустит нам этот грех, — рассудительно заметил шотландец. — Нет такого греха на земле, который хоть какой-нибудь священник да не отпустит по сходной цене. Так что кончай болтать с этим ублюдком, пора его прикончить.

Он направился к де Тайллебуру с поднятым мечом, но Томас удержал его.

— Где книга моего отца? — спросил лучник священника.

— Она у твоего кузена, — ответил тот. — Клянусь, это правда.

— А где мой кузен?

— Сказано же тебе, он уехал за подмогой. И ты тоже должен уйти, Томас. Оставь меня, мне нужно помолиться.

Удивительно, но Томас едва было его не послушался. Однако он вспомнил, как бывал благодарен этому человеку, когда тот прекращал его мучения, и это воспоминание пронзило его таким стыдом, такой яростью, что он почти бессознательно взмахнул клинком, обрушив его на священника.

— Нет! — крикнул де Тайллебур. Он пытался закрыться от меча Томаса левой рукой, и лучник разрубил ее до кости.

— Да! — сказал в ответ Хуктон, и его вновь до самых краев переполнил жгучий гнев. Юноша рубанул снова, а Робби, стоявший рядом с ним, сделал колющий выпад. Томас замахнулся в третий раз, но его клинок застрял в крыше палатки.

— Ты не можешь убить меня! — вопил, шатаясь, де Тайллебур. — Я священник!

Последнее слово превратилось в настоящий вопль, и вопль этот еще звучал, когда Робби вонзил меч сэра Уильяма Дугласа ему в шею. Томас к тому времени уже высвободил свой клинок. Доминиканец, одеяние которого теперь окрасилось кровью, уставился на него с изумленным видом, а потом попытался что-то сказать, но не смог, и лишь кровь еще обильнее заструилась по его сутане. Инквизитор, все еще силясь что-то произнести, упал на колени, но тут Томас рубанул его по шее с другой стороны. Еще больше крови брызнуло фонтаном, пятная алым белый алтарный покров. Де Тайллебур снова поднял глаза, — на сей раз его взгляд выражал недоумение — и тут последний удар Робби прикончил доминиканца, вырвав кадык из его горла. Юноше пришлось отскочить назад, чтобы его не забрызгало кровью. Священник дернулся, и его сжавшаяся в агонии левая рука стянула с алтаря промокший от крови покров, смахнув свечи и распятие. Он захрипел, дернулся еще раз и затих.

— Ловко мы с ним расправились, — прозвучал голос Робби в темноте, воцарившейся, поскольку погасли все свечи. — Терпеть не могу святош. Мне всегда хотелось кого-нибудь из них прикончить.

— А у меня друг был священником, — откликнулся Томас, перекрестившись, — но его убили — то ли мой кузен, то ли этот ублюдок.

Он пнул мертвое тело де Тайллебура, а потом наклонился и вытер кровь с клинка каймой доминиканского одеяния.

— Мой отец считает, что в аду не протолкнуться от священников, — заявил Робби, направляясь к выходу из палатки.

— Значит, сегодня там стало на одного больше, — отозвался Томас.

Он поднял лук, и они с Робби снова вышли наружу, где все еще звучали вопли и прочерчивали ночь стрелы. Палаток и бараков теперь полыхало так много, что было светло как днем, и в этом ярком свете Томас увидел арбалетчика, припавшего на колено между двумя испуганными, силившимися сорваться с привязи лошадьми. Арбалет был нацелен вверх, на холм, где дралось множество англичан. Томас наложил стрелу, прицелился арбалетчику в хребет, и лишь в самый последний момент, когда уже собирался спустить тетиву, торопливо отдернул руку, узнав бело-голубой волнистый узор. Его стрела угодила в арбалет, выбив его из рук Жанетты.