Битвин по-бычьи задышал в трубку, возразил обрывающимся в неудовольствие голосом:

— Тарутин, как известно, злоупотреблял, и это правда… Известная не только вашему институту. Я сам был свидетелем в доме у Чернышова. Известно, что он напивался до чертиков. Известно, что его преследовала мания самоубийства. Это он носил веревку в «дипломате», бывал на грани белой горячки.

— Тарутин злоупотреблял не больше, чем злоупотребляют зеленым змием в «охотничьих домиках». По сравнению с «охотниками» он был просто младенец. Жалею, что нам не удалось подробнее поговорить в тот вечер. Вы куда-то исчезли. Как сказали: в массажную. Позволю себе не без удовольствия и удивления вспомнить: массажистки там европейского класса.

— Что с вами, товарищ Дроздов? Какой «охотничий домик»? Что за массажная? По-моему, вы вернулись из Чилима больным, в крайнем психическом расстройстве. И, как мне сказали, у вас уже был нервный срыв после смерти жены. Печально, грустно! Вас преследует навязчивая идея. Академик Козин, который уже познакомился с вашим заявлением, также считает, что вы не совсем здоровы. Что у вас в связи с гибелью вашего близкого друга приступы психастении, навязчивые подозрения. Я не ваш злостный враг, но подумайте в самом деле реально, как реагировать на ваше особое мнение?

— Самым серьезным образом.

— Вы говорите, что убийство Тарутина не случайно? Вы подозреваете заговор против вашего друга? Что за бредовая идея? Кто виновен?

— Тарутин умел думать.

— Тарутин, а теперь вы прогнозируете голод, болезни, вымирание народа, рабство целой страны, если мы не остановим научно-технический прогресс, который проводим якобы уродливо и безграмотно. Кто способен остановить цивилизацию, пусть даже уродливую? Игорь Мстиславович, — снижая голос проговорил Битвин. — Игорь Мстиславович, разумный вы человек, но у меня создается впечатление, что вы и еще маленькая кучка людей идете против всего человечества.

— Каким это образом?

— Хоть помилуйте меня, грешного, за банальность, — длительно вздохнул Битвин. — Большинству рода людского, как это ни огорчительно, начхать, что будет завтра. Дай ему сегодня — тепло, комфорт, рюмку вина, голую натуру, ящик с видео, а завтра — хоть трава не расти. Так думают все — начиная от потолка и кончая полом. Объясните, как быть с этой мещанской циничной реальностью?

— Как быть? Как бы ни протестовал обыватель, Чилимскую стройку следует закрыть, как и десятки других браконьерских панам, стоящих миллиарды и миллиарды. Мы строим десятки ГЭС и оросительных систем, а страна по-прежнему беднеет, деградирует, находится на уровне какой-нибудь африканской Верхней Вольты. Как вы это можете объяснить, Сергей Сергеевич? Заговором технократов, которым кем-то обещаны за создание в стране болот и пустынь «охотничьи домики» с современными рабами? Или виллы на берегу Лазурного моря?

— Поостерегитесь, одумайтесь. Это — мания заговоров. Это уже иная область, чего не стоило бы касаться. Вы, право, нездоровы.

— Начхать на мое здоровье. Технократы предлагают ложь и повальное разрушение. Поэтому первый шаг нашей науки — закрыть стройку на Чилиме.

— Остановитесь! Что с вами? Эти государственные вопросы не вдруг рассматриваются Государственной экспертной комиссией, наконец вашим институтом и Советом Министров, в конечном счете. Вам-то это известно.

— В конечном счете, Сергей Сергеевич, во всех этих заведениях слишком много ослов мифического плана. Вместо голов повсюду сидят домашние фикусы со взорами на Нью-Йорк и Швейцарию. Все кончится болтовней и тщеславным размахиванием хвостами.

— Рискованный юмор! И что же вы прикажете делать? С ослами и фикусами, употребляя вашу терминологию…

— Везде и всюду искать таланты. И не давать волю бездарям и разрушителям.

— Что у вас за фантастические прожекты? Где искать?

— Где угодно. Россия еще не окончательно… Искать там, где их еще не утопили, как слепых щенков. В академии найдете единицы. От нашей академии нечего ждать, если в ней господствуют Козины…

— Резко, резко! Академик Козин — уважаемый ученый. Признан за рубежом.

— Только потому, что разрушает, а не создает. Так вот. А в вашем «Большом доме» смотрят на все с милым непониманием либералов.

— Вы далеко заходите! Недопустимо! Я попросил бы вас не распространять вашу нехорошую иронию на партию. Нет сомнения: вы больны. Больны серьезно. Поэтому примите совет человека, желающего вам добра. Не подлечиться ли? Ложитесь-ка на обследование в академическую больницу. Успокаивающие препараты, таблетки, укольчики. Все утрясется, войдет в берега. Подлечитесь, вернетесь, и тогда продолжим этот, мягко говоря, многостранный разговор. Кстати, мне вчера звонила вдова академика Григорьева, так сказать, ваша теща…

— Бесспорно — это обрадовало вас. Вы ведь хотите мне добра.

— Я не ваш враг.

— Моя бывшая теща имеет какое-то отношение к Чилиму?

— Она сообщила, что вы отобрали у нее внука…

— Вернее — моего сына.

— И оскорбляете, третируете ее…

— И о том, что я свел в могилу ее дочь, тоже было сказано? А об убийстве Тарутина разговора с тещей не было?

— Нервы у вас пошаливают, нервы. Психика. О чем я очень сожалею. И беспокоюсь за вас. Как известно, мы сами творим свою судьбу. Боюсь, вы кончите дурдомом.