— Неправильно! Ответ такой: зачем мне холодильник, я ведь некурящий!

(И опять чистый, как звон лесного ручья, смех.)

— Великолепно! Какой умный точный ответ! Блестяще! Значит, учитель математики задает вам такие потрясающие воображение задачи?

— Не-ет, папа, это мы с Колесовым придумали. А учитель по математике, Иван Глебович, тоже ухарь-купец. Знаешь, как он вызывает к доске Зою Курышеву? Глядит в журнал, манит пальцем и говорит: «цып, цып, цып!». Молодец потрясающий, катается на велосипеде, как Бог на черепахе.

В этом наивно-дурашливом разговоре они веселились оба, и Дроздов, не забывая совсем другого Митю, жалкого, одинокого, задыхающегося от слез, был рад живому настроению сына, его торопливому голоску, его искреннему смеху, его рассказам о выдуманных и невыдуманных происшествиях в школьном быту. А он всеми силами старался казаться неунывающим отцом, поддерживая настроение Мити своими ежевечерними звонками, выговорив это право у Нонны Кирилловны.

«Значит, сегодня у него все хорошо», — решил Дроздов, посмеявшись вместе с сыном, и, удовлетворенный, простился, как всегда, по-приятельски, точно с давним взрослым другом:

— Ну, пока, брат. Завтра перезвонимся. Держи нос кверху.

— Пока, папа. Не скучай. Спокойной ночи. Ты один?

— Конечно! — встревожился Дроздов, услышав в голосе сына подозрительное изменение, кольнувшее его. — А что? Почему ты спросил?

— Мне показалось, папа, что у тебя в комнате разговаривает женщина. — Голос Мити споткнулся и ослаб, и, помолчав, он осторожно задышал в трубку. — Бабушка сказала, что ты по-особенному подружился с какой-то чужой женщиной. Да, папа? Только честно…

«Он боится потерять мою дружбу, боится больше всего».

— Это не так. Ни с какой женщиной я по-особенному не подружился, — сказал Дроздов серьезно. — Бабушка ошибается. У меня есть единственный верный друг — это ты. И с кем бы я ни дружил — я тебя никогда не предам.

— Па-апа! — пронзительно взвился умоляющий кряк Мити. — Не надо дружить с женщиной!.. Бабушка говорит, что ты забудешь меня!.. Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста!.. — просил он с мольбой, и Дроздов ясно вспомнил тот вечерний разговор о непоправимости смерти, когда, захлебнувшись слезами, сын схватился за грудь и выбежал из комнаты, потрясенный навечным уходом матери и осознанием этого страшного «никогда».

— Ты ведь мужчина и мой друг, — заговорил вполголоса Дроздов. — Ты должен мне верить. Я тебе верю и хочу, чтобы ты тоже…

— Папа, до свиданья! — крикнул поспешно Митя, задыхаясь от страха продолжать разговор. — До свиданья! До свиданья!..

«Что же мне с тобой делать, бедный мой Митька? «Бабушка сказала…». Возможно ли, чтобы она еще продолжала мстить мне?» — хмуро раздумывал Дроздов, шагая по комнате, а умоляющий голосок Мити, будто он, отец, причинил ему физические страдания, еще звенел в его ушах: «Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста!»

«Да, бессмысленно закрывать глаза на то, что добро и зло — два лика одной сущности. Это и есть невеселая штука жизнь».

Он подошел к письменному столу напротив незашторенного окна, уже густо-синего, ночного, включил настольную лампу, залившую абажурным теплом папки и бумаги, сел к столу, не чувствуя, однако, ни этого привычного, располагающего к душевному равновесию тепла, ни настроения к работе. Он нехотя раскрыл желтую папку, отданную ему Нонной Кирилловной в день похорон Григорьева, и стал медленно перелистывать заключения специалистов из разных НИИ, собранные для правительства перед Государственной экспертной комиссией и два месяца назад представленные директору института. Очевидно было: Григорьев ознакомился с документами и тогда был способен что-то сделать, но, по обыкновению, ничего не сделал и папку «на самый верх» не передал.

Среди кипы противоречивых, исключающих друг друга материалов, изложенных геологами, экономистами, биологами и экологами, Дроздов нашел заключение Тарутина, пробежал первые фразы, и сразу обдало колючим и злым сопротивлением, где не было ни сомнений, ни вежливых поклонов долголетнему труду многоопытных проектантов из всесильного Гидроцентра, которому с шестидесятых годов бессменно покровительствовал академик Козин, ненавидимый Тарутиным до потери разумной меры. «Что ж, вот оно, его заключение».

«Гидротехническое строительство в бассейне реки Чилим является если не преступным, то несостоятельным и браконьерским предприятием по всем параметрам.

Выводы.

1. В этой части Сибири бессмысленно помпезное строительство гигантских ГЭС.

2. Для Чилима разумнее строительство малых ГЭС («мини-ГЭС») без больших затоплений, электрификация глубинных районов автоматизированными дизельными установками, строительство дальних линий электропередачи от уже действующих ГЭС для снабжения энергией Чилима. Добавлю к этому: высока доля использования малых рек в Швейцарии, Франции (95 %), в Италии, Японии (60–70 %), в США работает сейчас 3000 «мини-ГЭС». В Швеции у каждого фермера стоит ветровая или солнечная установка, и энергия дома идет в общую сеть. Почему мы не учимся уму-разуму?