– Ваше Величество, всего-навсего пустяковый разговор, болтовня, не имеющая никакого значения… – Он мямлил, растягивал слова, а его двойной подбородок трясся.

Его сын поспешил на выручку отцу.

– Ваше Величество, мы всего лишь обсуждали великолепную форму вашей королевской стражи.

– В самом деле? – Королева выдержала паузу, осматривая форму.

– Дорогой лорд Гален, я не вижу никакой разницы в форме; насколько мне известно, мои стражники носят такую же форму, какую носили стражники во времена моего отца.

Гален шумно сглотнул слюну.

– Да, это верно, но часто случается так, что внезапно обращаешь внимание на самые обыденные вещи, замечая их… исключительность, их особенные качества?

Он произнес эти слова с вопросительной интонацией, слишком поздно осознав свою ошибку.

– Качества, – повторила королева, аккуратно прожевывая кусок мяса. – Какие же, к примеру?

– Цвет, Ваше Величество, – быстро ответил Гален.

– Он подобен цвету моря, омывающего берега Кендры, – тут же подхватил его отец.

– Ах, значит, цвет, – королева милостиво кивнула. Удовлетворившись преподанным уроком, она повернулась к гостю, принцу Амана, чтобы о чем-то спросить его, но тут послышался другой голос, который, сдерживая смешок, произнес:

– А еще конфигурацию.

Теперь раздалось сдержанное хихиканье. Ашарна вновь повернула голову и гневно взглянула в сторону представителей Двадцати Домов. Она успела заметить, что Коллз с сыном выглядели чрезвычайно смущенными, а вот сидевший рядом с ними Минан Протас, который совсем недавно вступил в отцовское наследство, безуспешно пытался подавить смех.

– Герцог Протас, вы имеете в виду что-нибудь определенное? – спросила Ашарна таким ледяным голосом, что сидевшие рядом с ней Берейма и Оркид невольно отшатнулись.

Протас считался грубым, неотесанным болваном даже среди людей его круга. Он, не задумываясь, указал на Эйджера, стоявшего на своем посту так прямо, как только это было для него возможно, и разглядывавшего невидимую точку на противоположной стене, и произнес, по-прежнему пытаясь подавить смех:

– Не что-нибудь, Ваше Величество, а кого-нибудь.

Не в силах более подавлять распиравшее его веселье, Протас разразился грубым хохотом.

Никто не поддержал грубую шутку герцога. Королева молча ждала, пока он не закончит смеяться. В конце концов Протас осознал, что никто не поддержал его шутки, и, справившись с собой, замолчал.

– Герцог Протас, сколько вам лет? – озабоченно спросила королева.

– Сколько мне лет, Ваше Величество? Позвольте… Мне где-то за сорок. Да, я думаю, что так оно и есть. – Он широко улыбнулся королеве.

– Можно допустить, что сорок пять?

Протас на мгновение задумался, затем кивнул.

– Да, где-то так.

– Значит, когда закончилась Невольничья Война, вам было уже тридцать.

Взгляды всех присутствовавших обратились к Протасу, который производил в уме сложные вычисления. После долгой паузы он, наконец, кивнул.

– Да, Ваше Величество, так, должно быть, и есть.

– С каким полком вы сражались?

В том конце стола, где только что царило мертвое молчание, наступила совсем уж ледяная мертвящая тишина.

– М-м-м, ни с каким, Ваше Величество. Я в то время был обременен тягостными обязанностями по отношению к моему отцу, последнему из герцогов нашего рода.

– Вас обременяли заботы о виноградниках в вашем поместье в Чандре, не так ли?

– В поместье моего отца, Ваше Величество. Да, конечно, теперь оно принадлежит мне…

– Значит, в то время, когда мужи Кендры, подобные капитану Пармеру, который стоит вот там, рисковали своими жизнями ради спасения Гренда Лиар от отвратительного ярма рабства, вы наблюдали за тем, хорошо ли растет ваш виноград?

Протас часто замигал, и румянец сбежал с его лица. Даже он теперь понял, что его патриотические чувства и мужественность были сейчас публично поставлены под сомнение самой королевой. Он испытывал невероятную смесь жгучего стыда и ярости.

Он даже раскрыл было рот, чтобы произнести проклятие сторону этой женщины, однако что-то во взгляде горбатого капитана Пармера, взгляд которого теперь был устремлен прямо него да еще сдерживающее пожатие руки герцога Амптры подсказали ему почесть за лучшее молчание. Он ощутил себя будто бы в засаде. В состоянии абсолютного шока он откинулся на спинку кресла и склонил голову.