Король тоже отвесил поклон, но не человеку, а представителю Церкви.

– Входите, сударь, – предложил он.

Аббат сделал несколько шагов и снова остановился.

– Господин аббат! – продолжал король. – Вы можете судить по моей готовности встретиться с вами, с каким почтением я отношусь ко всем священникам.

– Вы можете этим гордиться, ваше величество, – отвечал аббат, – и в то же время это помогает вам заслужить любовь своих подданных.

– Я вас слушаю, господин аббат, – сказал король с характерным выражением, свойственным сильным мира сего, дающим аудиенцию.

– Сир! – начал Доминик. – Этой ночью моему отцу вынесен смертный приговор.

– Знаю, сударь, и от всего сердца вам сочувствую.

– Мой отец не совершал преступлений, за которые был осужден…

– Простите, господин аббат, – перебил его Карл X, – однако господа присяжные придерживаются другого мнения.

– Ваше величество! Присяжные – живые люди и могут заблуждаться.

– Я готов согласиться с вами, господин аббат, понимая ваши сыновние чувства, но не могу принять ваши слова как аксиому: насколько правосудие может вершиться людьми, настолько оно и было совершено над вашим отцом, и сделали это господа присяжные.

– Сир! У меня есть доказательства невиновности моего отца.

– Неужели? – удивился Карл X.

– Да, ваше величество!

– Почему же вы не представили их раньше?

– Не мог.

– Что ж, сударь… поскольку, к счастью, еще есть время, давайте их мне.

– Вам, государь… – потупился аббат Доминик. – Сожалею, но это невозможно.

– Невозможно?

– Увы, да, ваше величество.

– Что же может помешать человеку заявить о невиновности осужденного, да еще если этот человек – сын, а осужденный – его родной отец?

– Мне нечего ответить вашему величеству; однако король знает: тот, кто побеждает ложь в других, кто посвящает жизнь поискам истины, где бы она ни скрывалась, словом – служитель Господа не может и не захочет солгать. Так вот, государь, пусть меня покарает десница Всевышнего, который меня видит и слышит, если я солгу: я в полный голос заявляю, припадая к стопам вашего величества, что мой отец невиновен; уверяю вас в этом от чистого сердца и клянусь, что рано или поздно представлю вашему величеству неопровержимое доказательство.

– Господин аббат! – отозвался монарх с поистине королевской добротой в голосе. – Вы говорите как сын, и я понимаю и приветствую чувства, которые вами движут, однако, если позволите, я отвечу вам как король.

– О, государь! Умоляю вас об этой милости!

– Если бы преступление, в котором обвиняют вашего отца и за которое он осужден, касалось только меня, если бы он посягал лишь на мою власть – словом, если бы это было политическое преступление, покушение на государственное благополучие, оскорбление величества или даже покушение на мою жизнь и я оказался бы ранен смертельно, как мой несчастный сын был ранен Лувелем, я сделал бы то же, что и мой умирающий сын, – из уважения к вашей рясе, вашей набожности, которую я высоко ценю. И я помиловал бы вашего отца – вот что я сделал бы перед смертью.

– Ваше величество! Вы так добры!..

– Однако дело обстоит иначе. Товарищ прокурора отклонил обвинение в политическом преступлении, а вот обвинение в краже, похищении детей и убийстве…

– Сир! Ваше величество!

– Я знаю, как больно слышать такое. Но раз уж я отказываю, я должен хотя бы объяснить причины своего отказа…

Обвинение в краже, в похищении детей, в убийстве снято не было. Из этого обвинения следует, что угроза нависла не над королем, не над государством, не над величеством или королевской властью – задеты интересы общества, и отмщения требует мораль.

– Если бы я мог говорить, государь!.. – заламывая руки, вскричал Доминик.

– Эти три преступления, в которых ваш отец не только обвиняется, но и осужден, – осужден, потому что есть решение присяжных, а суд присяжных, дарованный Хартией французам, это непогрешимый трибунал, – итак, эти три преступления – самые низкие, самые подлые, самые, так сказать, наказуемые: за любое из трех можно угодить на галеры.

– Ваше величество! Смилуйтесь, не произносите этого страшного слова!

– И вы хотите… Ведь вы пришли просить меня о помиловании своего отца…

Аббат Доминик пал на колени.

– Вы хотите, – продолжал король, – чтобы я, отец своим подданным, употребил свое право помилования, чем обнадежил бы преступников, вместо того чтобы отправить виновного на плаху, если бы, разумеется – к счастью, это не так, – у меня было право казнить? Вы же, господин аббат, известный заступник для тех, кто приходит к вам исповедаться; спросите же свое сердце и посмотрите, смогли ли бы вы найти для такого же большого преступника, коим является ваш отец, другие слова, нежели те, что продиктованы мне свыше: я прошу Божьего милосердия для мертвого, но обязан свершить справедливость и наказать живого.