Фишер развернулся и бросился бежать, спасая свою жизнь.

Внизу голос Влада фон Карстена пробился сквозь адский вопль всеобщего смятения:

– Вот и первая кровь. Да. Да! Открывайтесь. Освобождайтесь. Выпустите своего зверя! Начинается настоящий праздник! Пейте! Пейте человеческое вино!

С обоих галерей главного зала спрыгнули вампиры фон Карстена и набросились на празднующих.

И началась бойня.

Ганс всегда знал правду.

Но знание и вера – две очень разные сущности.

Они – звери.

Нет. Они хуже зверей.

Когда музыка оборвалась, были слышны лишь крики.

Демоны спрыгнули с балконов и набросились на объятых ужасом гостей в голодном неистовстве. Их зубы и когти терзали и рвали бальные платья и бледную плоть жертв, выдирая один кровавый кусок за другим.

Старина Ганс отвел взгляд.

На противоположной галерее Герман Познер безразлично наблюдал за резней, словно он все это уже видел раньше, что, с содроганием осознал Ганс, было вполне возможно. Лицо его превратилось в морду зверя – зверя, скрывающегося внутри него. В Познере было не больше человеческого, чем в самом графе, или Изабелле, или прочих. Теперь он видел в истинном свете и ночную езду, и толстые бархатные шторы, не впускающие свет дня, и сверхъестественную грацию. Ганс подумал обо всех тех вечерах, когда он стоял на стенах замка, выслушивая рассуждения графа. Жалобы на скоротечность жизни, одержимость красотой, даже галерея с бесчисленными портретами графа – все это обрело смысл.

Познер заметил, что на него смотрят, и ощерился, полыхнув опасной ухмылкой.

Ганс снова отвел глаза.

Вокруг него умирали люди. Куда ни кинь взгляд, разворачивалась очередная жестокая сцена. В смерти, которую несли вампиры фон Карстена, было мало привлекательного. Она была кровавой и страшной. Для похорон не останется ничего, кроме костей.

И в центре всего этого стоял граф, казалось не разделявший кровожадности его родни. В отличие от остальных, лицо его не претерпело гротескной трансформации. А графиня полностью отдалась процессу насыщения. Ее платье насквозь промокло от крови несчастных, но она все продолжала и продолжала кидаться в гущу немыслимой бойни.

В считанные минуты погибли все.

Только тогда Познер присоединился к своим чудовищным собратьям в зале. Он шагал по телам, не думая о том, кем или чем они были.

– Все вышло так, как вы мечтали? – Голос Познера отозвался глухим зловещим эхом во внезапно затихшем помещении.

– И даже лучше, – ответила Изабелла. Она стояла на коленях. На лице женщины запекалась кровь только что опочившего дворянства. Вдруг она вскочила и бросилась к помосту, с которого в пылу кровопролития сбросили на пол ее портрет. Изабелла вновь опустилась на колени, вглядываясь в лицо, которого она так долго не видела. – Как ты думаешь, я красива?

– Портрету далеко до вас, графиня, – ответил Познер.

– Ты полагаешь? – Глаза Изабеллы вспыхнули счастьем, окровавленные губы улыбнулись.

– Гист – мастер, но даже мастер не смеет надеяться отобразить столь безупречную красоту грубой кистью.

– Гист мертв, – произнесла Изабелла, внезапно погрузившись в воспоминания о только что пережитом. – Я его съела.

– Мертв он или нет, это не важно, графиня. Это всего лишь слова. Результат его трудов – вот он, в ваших руках – вечное напоминание о вашей красоте. Если вы забудете, каковы все, стоит лишь бросить взгляд на висящий на стене портрет – и вы вспомните. А для нас красота никогда не увядает.

– Да, – пробормотала Изабелла. – Да. Мне это нравится. Я прекрасна, не так ли?

– Да, графиня.

– И так будет всегда?

– Да, графиня. Вечно.

– Спасибо, Герман.

Познер обернулся и увидел направляющегося к своей жене графа. На нем не краснело ни единого пятнышка крови.

– Идем, – произнес он.

Женщина встала и пошла по трупам, точно бабочка, перепархивающая с цветка на цветок. Познер последовал за ней и фон Карстеном на укрепления. Старина Ганс знал, куда отправился граф, – было лишь одно место, куда он мог пойти, так что секретарь кинулся на крышу по лестницам для слуг, задыхаясь, перепрыгивая через несколько ступенек и так выбирая путь, чтобы не столкнуться с графом. Когда фон Карстен появился на башне, Ганс уже был на месте. На укреплениях, между зубцами стен, в плюще, в трещинах готической архитектуры гнездилось множество воронов. Когда граф вместе с Познером и Изабеллой шагнул на крышу, их встретили взъерошенные перья и хлопанье крыльев.

– Гехаймниснахт, – сказал ничуть не запыхавшийся фон Карстен. – Ночь, не похожая ни на одну другую. Ты принес, Ганс? – граф протянул руку.

Ганс порылся в складках своего плаща и вытащил пергаментный свиток. Когда он протянул его своему хозяину, его рука тряслась. Ганс успел заглянуть в пергамент, и хотя он не мог прочитать большинства загадочных каракулей, но понял, что это такое. Заклинание.

– Спасибо. Этот клочок бумаги изменит мир. – Слова графа подхватил поднимающийся ветер. Фон Карстен смаковал приятную мысль. – Мы не будем больше блуждать в страхе, не будем больше прятаться в тени. Начинается наше время. Прямо сейчас. С помощью этого листка мы изменим мир.