3 ноября император разбил свой лагерь в Сан Касьяно, в двенадцати километрах от Флоренции. Пиза прислала на помощь тысячу всадников и восемь тысяч пехоты, а также много провианта. Затем прибыла тысяча стрелков из Генуи. Пиза продолжала финансировать Генриха: пизанцы вручили ему крупную сумму в двести тысяч золотых флоринов. В Сан Касьяно император занял дом флорентийского банкира Джанфилиацци. По совету гибеллинов он приказал казнить Коррадо, сына Джанфилиацци, оказавшего сопротивление. В то же время Генрих, заботясь о своей славе милостивого монарха, старался проявлять великодушие и отпускал без выкупа многих пленных назад во Флоренцию. На горе близ Поджибонзи Генрих заложил новый город-крепость, который, как он думал, станет императорской резиденцией и центром Тосканы. Он назвал его Монте Империале.

Генрих VII объявил Роберта, короля Неаполитанского, предателем и изменником. Люксембуржец никогда не мог забыть, что Роберт помешал ему короноваться в соборе св. Петра. Как бы в ответ на эти осуждения Роберт объявил себя верховным сеньором Флоренции и усилил помощь гвельфам Тосканы. Чтобы завладеть Италией, Генриху VII нужно было справиться не только с Флоренцией, но и с Неаполитанским королевством. В Пизе Генрих ожидал подхода подкреплений с севера, решив во чтобы то ни стало сокрушить и уничтожить короля Роберта. Кончилось годичное перемирие, которое папа заставил заключить императора и короля. Напрасно Генрих слал послов папе, папа не желал ему помочь, и все яснее становилось, что он поддерживает неаполитанского правителя.

Генрих решил отказаться от вдовства и жениться вторично по политическим соображениям на Екатерине Габсбургской, сестре герцога Австрийского и дочери императора Альбрехта, своего предшественника. Невесту должен был сопровождать в Италию король Иоанн Богемский, сын Генриха, с вооруженным отрядом. От своего будущего зятя Генрих надеялся получать значительную военную помощь. Из Люксембурга с большой свитой рыцарей спешила дочь императора Беатриче, просватанная за сицилийского наследника дона Педро. Все вновь прибывшие силы предполагалось обрушить на Неаполитанское королевство с севера, а с юга уже вступал в бой король Сицилии. Фридрих Сицилийский ускоренными темпами строил военные корабли; предполагалось, что к его флоту присоединятся суда Генуи и Пизы, а возможно, и Венеции. Роберт Неаполитанский, испуганный неблагоприятным развитием событий, также спешно строил несколько быстроходных кораблей, чтобы в случае опасности бежать со своими приближенными во Францию. Военное и политическое положение императора улучшилось, несмотря на предательскую политику папы Климента V, который под давлением Филиппа Красивого почти открыто встал на сторону родственника французского короля Роберта Анжуйского. Видя успехи императорской политики, союзные Флоренции города Тосканы начали колебаться.

В начале августа 1313 года Генрих VII почувствовал себя столь сильным, что, не дожидаясь войск, которые вели его сын и герцог Австрийский, а также брат императора архиепископ Трирский, отправился в дальнейший поход. 21 августа он свернул на дорогу, ведущую в Рим, и остановился в местечке Буонконвенто. 24 августа Генрих неожиданно скончался. Ему еще не исполнилось пятидесяти лет. По слухам, распространившимся в народе, императора отравил доминиканский монах, присланный папой, который дал ему яда в причастии.

Тело императора решили перенести в Пизу. Стояла страшная жара, труп разлагался, везти его дальше было невозможно. Тогда ближайшие рыцари отсекли императору голову, а тело по древнему германскому обычаю предали медленному огню, пока не остались одни обугленные кости. Голову и кости Генриха VII погребли на знаменитом пизанском кладбище Кампо Санто.

В 1921 году, когда отмечался шестисотлетний юбилей со дня смерти Данте, итальянское правительство перенесло гробницу и надгробные памятники Генриха VII, изваянные в XIV веке Дино да Камаино, в Пизанский собор. Усыпальницу украсила новая латинская надпись и стихи Данте из тридцатой песни «Рая»:

Рядом можно прочесть следующую французскую эпитафию: «Генриху Справедливому, графу Люксембургскому, римскому императору, самому знаменитому своему сыну народ и древняя, свободная люксембургская страна».

После смерти Генриха VII та часть его армии, которая состояла из северян: немцев, французов, брабантцев, фламандцев, — ушла на родину. Итальянским гибеллинам, которые в большом количестве присоединились к войску императора, идти было некуда. Значительная их часть поступила на службу к веронским делла Скала, к их союзнику кондотьеру Угуччоне делла Фаджуола и другим гибеллинским правителям. Вооруженные силы гибеллинов не только не уменьшились, но, напротив, возросли. В течение последующих лет гибеллинские полководцы наносили неаполитанским отрядам и гвельфской лиге серьезные поражения.

Генриха VII очень долго преследовали военные неудачи, свое войско император терял не в крупных сражениях, а при затяжных осадах небольших городов. Поход был предпринят без подготовки, с недостаточными военными силами и средствами. Генрих не смог выгнать своих противников даже из собора св. Петра. Однако за несколько месяцев до его внезапной кончины его политические и военные дела, несмотря на интриги и недоброжелательство папы, сильно поправились.

Если бы Генрих VII прожил дольше и победил неаполитанского короля, города Тосканы отпали бы от гвельфской лиги и Флоренция осталась изолированной. Возможно, она продержалась бы еще некоторое время, но в конце концов вынуждена была бы покориться. Но и после завоевания Италии Генриху представились бы новые трудности. Даже с помощью самых опытных и умных викариев ему вряд ли удалось сразу прекратить постоянное внутреннее кипение, столь типичное для итальянских городов. Рано или поздно он должен был бы покинуть Италию и вернуться в Германию. Его наместникам было бы не под силу привести итальянские коммуны к подчинению центральной власти. Исторические предпосылки для политического объединения страны еще не созрели.

Было бы совершенно неверно рассматривать Генриха VII как «чужеземного завоевателя», а итальянцев, ему сопротивлявшихся во Флоренции, Брешии, Кремоне, как «патриотов, борющихся с захватчиком». На самом деле такого общеитальянского патриотического чувства в начале XIV века еще не было; что же касается Данте, то объединение Италии мыслилось им лишь как начало большего — в те времена невозможного — объединения стран и народов в едином всемирном государстве, которое поэт называл монархией. Для Данте было совершенно все равно, какой национальности будет император — немец, француз, итальянец. Важно, чтобы император стал владыкой всего мира, чьей столицей непременно станет Рим. При всей своей любви к Италии Данте нигде и никогда не говорил, что итальянский народ выше и лучше остальных народов. Не он ли говорил: «Мы, кому отечество — мир, как рыбам море».