Нечасто Шейх баловал меня подобными "не могли бы вы" и "будьте так любезны".

Возможно, что и других тоже. Сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь употреблял такие слова. Но если и не употреблял, ему все равно трудно было в чем-либо отказать. И я не отказал, но прежде спросил:

– Вы не собираетесь отрубить ему голову... или вырвать раскаленными щипцами язык... Ну, какие там у вас еще традиции?

– Не волнуйтесь, мы даже не дотронемся до него. Мы его выпустим, только и всего. Из вашего рассказа я понял, что вы слишком злоупотребили его терпением.

– Просто выпустите – и все? Скажете ему, что он свободен?

– Именно так. Свободен. Скажем: ступай. Ступай с миром – и никому ни слова. И больше ничего. Я неплохой человек. Как правило.

– О'кей. – И я отдал ему ключи от своего "кадиллака".

Потом огляделся по сторонам, увидел Сайнару, разговаривавшую с Одри, направился было к ней, но Файзули окликнул меня:

– Еще одна вещь. Я пренебрег этим. – Я повернулся и поглядел на него с любопытством. – Это ускользнуло из моей памяти, но, когда вспомнил, я распорядился исправить свою оплошность. Сейчас десять мешочков уже, наверное, доставлены к вам в отель "Спартанец".

– Что?

– Мешочков.

– О! Не золота ли?

– А почему бы и нет?

– Ах да, теперь я тоже вспомнил. Действительно, почему бы и нет? Все, что угодно, Шейх. Но почему... десять?

– Шесть, как мы договаривались, по одному за каждую из женщин, а остальные... ну, просто моя прихоть. Вы обижены?

– Не настолько, чтобы обращать на это внимание.

– В должное время, но, надеюсь, скоро, вы посетите меня и проведете у меня несколько дней. В моем дворце, который, как вам известно, и есть мой дом. – Он снова громко щелкнул пальцами. – Мы сможем полюбоваться этими прекрасными нефтяными скважинами.

– Да, звучит заманчиво. Надеюсь, я смогу это выдержать.

Мы попрощались. Шейх направился к Джиппи и Одри, а я подошел к Хариму Бабуллаху. Мы подали друг другу руки.

– Не думаю, что все это было развлечением, но милостью Аллаха дело увенчалось успехом. Да пребудет с вами удача... или как там у вас принято выражаться? Возможно, мы еще встретимся во дворце, Бабу.

Он произвел движение губами, что я посчитал улыбкой.

– Бабу, – сказал он, нежно держа мою руку в своей огромной, но мягкой лапе.

Потом он и Шейх удалились, надо полагать, в свой Кардизазан.

Дев Моррейн окончательно исчез из поля зрения, поддерживаемый своими музыкально щебечущими прелестницами.

Итак, торжественное собрание завершилось.

Кроме Уилферов, оставалась только Сайнара, что-то тихо говорившая Одри.

Оставался еще и я.

Поэтому я махнул рукой этой троице и вышел в холл, собираясь отправиться домой.

Я уже почти миновал его, когда услышал нежную дробь легких стремительных шагов. И рядом со мной оказалась Сайнара. Она взяла меня за руку и сказала:

– Вы не отвезете меня домой?

– Ну конечно да, мэм. Но прежде всего я должен представиться. Меня зовут Шелл.

– О, не будьте старым ворчливым медведем.

– Медведь? Когда на этом сборище вы упорно меня не замечали, я, естественно, решил, что мы, должно быть, никогда не встречались.

– Не делайте поспешных выводов, – сказала она мягко. Я посмотрел на нее сверху вниз и увидел, что она прямо-таки искрится сверкающей, почти ослепительной улыбкой.

Когда мы подошли к моей машине, я остановился и хлопнул себя по лбу, с тоской глядя на распахнутый и покореженный багажник.

Сначала я решил, что Бабуллах, должно быть, приложил слишком большое усилие к крышке багажника, но вдруг с мучительной ясностью, точно наяву, представил, что произошло здесь в действительности.

– Бедный старый Моллюск, – пробормотал я довольно громко. Я даже и не думал, что он мог сам вырваться на волю.

По дороге к дому Сайнара спросила меня, что это я все бормочу и что это все подскакиваю, и мне пришлось рассказать ей, кто такой Моллюск и почему я не могу без сердечной дрожи вспоминать о нем. Бедный, он выкладывал последние силы, и даже не догадывался, что помощь в лице Шейха Файзули и Харима Бабуллаха уже близка.

Затем, когда мы приехали и пробыли в гостиной едва ли пять минут, начались споры. Наши обычные препирательства, в которые мы каждый раз впадали.

С присущим ей женским упрямством Сайнара утверждала, будто предупредила меня о грозящей мне в ближайшие дни рассеянности.

Но верхом нелепости стало ее заявление, что некоторые из событий сегодняшнего вечера подтверждают это. И что поэтому ее дурацкая астрология права.

Нет смысла говорить, что я настаивал на том, что моя временная забывчивость в отношении Моллюска вовсе не соответствовала желанию звезд. Наш спор продолжался.