Да, если вы издаете таблоид, то основные очки приносит эксклюзив. А вот в обычных газетах печатают одно и то же, и их война носит позиционный характер. Я читаю нашу статью, затем их, потом смотрю, чья история лучше и у кого она более информативна.

Не всегда я отдаю первенство «Роки». На деле чаще случается противоположное. У себя в редакции я работал с настоящими задницами и не сожалею, видя, как им достается от «Пост». Хотя и не приветствую это.

Что же, таковы природа бизнеса и суть конкуренции. Мы соревнуемся друг с другом, и мы конкурируем с другой газетой. Поэтому уверен: кто-то постоянно наблюдает за мной, когда я расхаживаю по отделу новостей. Некоторым из молодых репортеров я казался, в свете моих статей, чуть ли не героем с особым талантом и способностью всегда попадать в точку. Впрочем, для других я наверняка лишь жалкий писака с незаслуженно высокой зарплатой. Динозавр, Жаль, пристрелить нельзя.

Ну и хорошо. Это радует.

Городские газеты Денвера давали материал в крупные ежедневные издания Нью-Йорка, Чикаго и Вашингтона. Наверное, давно следовало переехать, воспользовавшись предложением «Лос-Анджелес таймс», сделанным несколько лет назад.

Ладно, зато я сумел использовать переезд как средство отвоевать у Гленна ставку репортера по убийствам. Он-то считал, что предложение касалось работы непосредственно с горячими полицейскими новостями. Разумеется, я не сказал ему всего: приглашение исходило от пригородного издания, «Вэлли эдишн».

И Гленн обещал открыть криминальную рубрику, если я решу остаться. Временами я считал свое согласие ошибкой. Видимо, такому, как я, лучше начинать с нуля и на новом месте.

Утреннее соревнование мы прошли с честью. Я отложил газеты и принялся за распечатку из библиотеки. Лори Прайн откопала в газетах восточных штатов несколько серьезных статей, анализировавших патологию самоубийств в полицейской среде, и штук пять коротких заметок по той же теме со всей страны. Исключение она сделала в одном случае: для статьи из «Денвер пост», о моем брате.

Большая часть пространных публикаций подавала случившееся как неизбежный риск, сопровождающий работу полицейского. Каждая начиналась с разбора частного случая самоубийства, переходя затем к дискуссии с участием психиатров и полицейских экспертов. И все об одном: что заставляет копа «глотать» пулю из собственной пушки?

Статьи делали вывод о существовании неявной связи между самоубийством, совершаемым полицейским, и стрессом, который он испытывал на службе, отмечая присутствие триггера, то есть события, травмировавшего сознание жертвы в определенное время.

Статьи казались полезными, так как в них упоминались эксперты, чьи имена могли понадобиться в дальнейшем. Некоторые ссылались на проводимое с финансовым участием ФБР научное исследование. Самоубийствами сотрудников полиции занимался Фонд поддержки правопорядка в Вашингтоне. Я подчеркнул эту информацию, надеясь использовать статистику фонда или самого бюро, чтобы придать своим материалам актуальность и вес.

Раздался звонок телефона — оказалось, это мама. С ней мы не разговаривали с похорон. После обычных вопросов о моей поездке она перешла к сути дела:

— Райли сказала, что ты решил писать про Шона.

Это вовсе не звучало вопросом, но я ответил так, словно хотел отчитаться:

— Да, собираюсь.

— Почему, Джон?

Только она могла называть меня Джоном.

— Потому что должен. Я... просто я не могу жить так, словно ничего не произошло. По крайней мере я обязан понять.

— Ты вечно разбирал свои игрушки на части, помнишь, Джон? Помнишь все, что ты разломал?

— Ма, ну о чем ты говоришь? Это же...

— Я говорю о том, что, разобрав на части, ты никогда не умел составить эти части обратно. И что ты получал в итоге? Ничего. Джимми, ничего не вернуть.

— Ма, ты говоришь ерунду. Ты же видишь, я должен это сделать.

Не понимаю, почему так легко раздражаюсь, начиная разговаривать с матерью.

— А ты подумал о ком-то еще, кроме себя? Ты понимаешь, насколько заденет всех эта история, будучи напечатанной в газете?

— Если ты имеешь в виду отца, я думаю, это ему поможет.

Наступило долгое молчание, и я представил мать сидящей на кухне около стола, с телефонной трубкой возле уха. Наверное, отец рядом и боится со мной разговаривать.

— Что ты предлагаешь? — тихо спросил я. — Что вы оба предложите?

— Разумеется, ничего, — проговорила она с печалью. — Никто ничего не знает.

Снова наступила тишина, а затем мать прибегла к последнему доводу:

— Джон, пожалуйста. Лучше оставить это дело личным.

— Так же, как с Сарой?