Перегнувшись, Уоррен потянул за ручку моей двери и выпустил меня из машины. Затем уже я наклонился к опущенному стеклу.

— Дружище, сейчас ты занимаешься своей настоящей профессией.

Он улыбнулся:

— Все может быть.

Ни одна из тринадцати папок не была слишком пухлой, но каждая включала стандартную пятистраничную анкету, заполненную ФБР и фондом. Дополнительно там всегда лежали несколько справок или характеристик, раскрывавших особые условия работы и диагноз.

По большей части истории оказывались схожими. Стресс на службе, алкоголь, семейные проблемы, депрессия. Единая формула для тех, кто носит форму. Собственно, депрессия и была наиболее характерным элементом всех случаев.

Почти в каждом деле отмечалось, что проблемы того или иного рода начиналась у жертвы из-за служебных обстоятельств. Однако лишь единицы беспокоились о конкретном деле, раскрытом ли, нет ли, но таком, которое они сами же и расследовали.

Мельком просматривая протоколы, я знакомился только с абзацами заключений. Несколько дел из-за полной бессистемности сопутствовавших им обстоятельств отпали в самом начале. Некоторые самоубийства и вовсе произошли на виду у сотрудников полиции.

Оставшиеся в итоге восемь случаев показались более трудными. В них многие детали подозрительным образом совпадали. В каждом упоминался особый эпизод, сильно надавивший на психику жертвы. И в каждом из дел у меня не было ни одной зацепки, кроме неразгаданной трагедии и стихотворной фразы По. Остановившись на этой схеме, я сделал ее правилом, следуя которому и решил определить: будет ли каждый из восьми случаев частью одного целого или нет.

Следуя этому правилу, я отбросил еще два случая. В каждом из них жертва обращалась к конкретной личности. В одном — к матери. В другом — к жене. Оба молили о прощении и понимании. Грустно. В их записках не было ничего поэтического, равно как не существовало намеков на литературу вообще. Исключая эти два, я оставил всего шесть случаев.

Листая одну из папок, я наткнулся на посмертную записку жертвы, состоявшую из единственной строки, напомнившей те, что оставили мой брат и Брукс. Записка попалась в приложении: там, где хранились рапорты следователей.

Прочитав, я вдруг почувствовал, что меня затрясло словно от электрошока. Я знал, откуда эти строки.

И я, за демонами следом...

Дотянувшись до блокнота, я нашел страницу с записанными на ней строками из «Страны сновидений», которые процитировала мне с диска Лори Прайн.

Вот за демонами следом,

Тем путем, что им лишь ведом,

Где, воссев на черный трон,

Идол Ночь вершит закон,

Я прибрел сюда бесцельно

С некой Фулы запредельной,

За кругом земель, за хором планет,

Где ни мрак, ни свет и где времени нет.

Все точно. Мой брат, как и Морис Котайт, детектив из Альбукерке, предположительно покончивший с собой выстрелом в грудь и сделавший еще один выстрел, в висок, оставили посмертные записки, цитировавшие одно и то же стихотворение. Эти события связаны.

Ощущение найденного мной доказательства и возникшее возбуждение почти сразу перешли в глубокое и все более нараставшее чувство гнева. Эта была злость за то, что произошло с братом и остальными.

Я злился на других, все еще живущих рядом, копов за их близорукость. Перед глазами мелькнул Векслер, сетовавший, что я косвенно обвинил его в смерти брата. Он тогда сказал: «Чертов репортер».

Хотя более всего моя злость обращалась на негодяя, совершившего злодеяние, и на то, что я сам слишком мало о нем знаю. Сам убийца, видимо, представлялся миру как Идол. И эта моя погоня — охота за призраком.

На оставшиеся пять папок хватило одного часа. Пометив для себя три случая, я отложил прочь всего два.

Одно было отвергнуто, когда я заметил, что смерть полицейского наступила в один день с убийством в Чикаго детектива Джона Брукса. Маловероятно, чтобы убийца, спланировавший собственные действия так тщательно, оказался в двух местах одновременно.

Другое оказалось вне моего дальнейшего рассмотрения потому, что было связано с расследованием гнусного похищения и убийства юной девушки на Лонг-Айленде, в Нью-Йорке. Вначале показалось, что дело укладывается в принятые мной рамки, несмотря на отсутствие предсмертной записки.

Дочитав рапорт до конца, я обнаружил, что в этом случае детектив вычислил убийцу и даже арестовал его по подозрению. Это не соответствовало моим критериям, как не согласовывалось и с версией Ларри Вашингтона из Чикаго. Мы оба держались теории, по которой первую жертву и копа, которому поручали расследование, убивал один и тот же человек.

Три последние папки, привлекшие мой интерес, включали, кроме дела Котайта, случай с детективом из Далласа Гарландом Петри, выстрелившим себе в грудь и в лицо. Записка, им оставленная, гласила: «Лежу я недвижно, лишенный сил».