– Я дам тебе хороший совет: никогда не упоминай этого слова при Гийоме. Я слышал об этой истории лет двенадцать назад, Тремэна не в чем упрекнуть. Думай о мальчике, как о его сыне, а это слово забудь!

Юноша утвердительно кивнул, завернул раненого в свою куртку и взялся за весло. Лодка летела к берегу так, как будто ее преследовал сам дьявол.

Жан Калас разглядывал мальчиков, лежащих у него в ногах. Адама он знал не очень хорошо, тот редко бывал в Сен-Васте, Если он не корпел над книгами в Тринадцати Ветрах, то читал их в Эскарбосвиле или проводил время в компании юного Ронделера и аббата средних лет, которого все время видели в одной и той же потрепанной сутане. Но интересовал Каласа сейчас второй мальчуган. Он напомнил рыбаку один вечер, случившийся лет сорок назад; он, молодой рыбак, работал тогда с отцом, а в тот вечер припозднился в портовой таверне. Тогда в дверях появилась мадемуазель Леусуа и попросила кого-нибудь из мужчин помочь отнести к ней домой женщину, которую она нашла лежащей без сознания на улице.

– Это Матильда, моя кузина, дочь старика Амеля, вернулась домой с другого конца света и, по-моему, нуждается в помощи, – заявила мадемуазель Леусуа.

Вместе с другими двумя или тремя мужчинами Калас выскочил на улицу вслед за повитухой. Они перенесли больную в маленький домишко Анн-Мари, там же находился мальчуган лет девяти-десяти, чье отчаявшееся личико поразило Каласа: узкое и уже сморщенное, с диковатыми глазами, полными недоверия и безграничной тоски. А потом мальчуган превратился в мужчину, и мужчина этот стал его, Каласа, другом. И теперь на дне лодки лежит точная копия того бывшего мальчишки!

Законнорожденный он или нет, ничего не меняет, мальчик – вылитый Гийом. И похож он на отца гораздо больше, чем другой малыш, сын Тремэна и той странной мадемуазель де Нервиль, чей отец – сущее порождение дьявола, как говаривали старики, – был проклят Небом и нашел смерть в песках бухты. И вот теперь, пожалуйста, они выловили обоих мальчишек в той же самой бухте! В этом был знак судьбы, это, думал бравый моряк, заставит людей попридержать языки, наперебой обсуждавшие событие, с тех пор как Тремэн сошел с «Элизабет», крепко держа мальчика рукой за плечо. Гийом был явно полон решимости оставить ребенка у себя, нравится это жителям Сен-Васта и окрестностей или нет.

Одно ясно уже сейчас: отваги у паренька не меньше, чем у отца, и если потребуется закрыть рот кумушкам или с помощью кулаков постоять за себя перед мужчинами, он не медля это сделает. Надо будет вечером сходить к Луи Кантену и еще кое с кем поговорить. Негоже Тремэну страдать из-за пересудов и досужих вымыслов по поводу сына. А женщин нужно будет поручить старушке Анн-Мари: не родилась еще на свет та, кто при Анн-Мари позволит себе злословить о хозяине Тринадцати Ветров.

Рыбаки гребли так старательно, что меньше чем через полчаса бросили якорь в порту Сен-Васта.

Восьмидесятитрехлетняя мадемуазель Леусуа и в преклонном возрасте оставалась верной себе: ни одной лишней унции жира, прямая спина, хотя один Бог знает, сколько раз склонялась она над роженицами, большой нос с горбинкой, широкий рост с тонкими губами – правда, в нем теперь насчитывалось гораздо меньше зубов – и радушная, привлекательная, как и раньше, улыбка... Если, конечно, Анн-Мари снисходила до улыбки. Она от природы выглядела величаво, порой неожиданно грациозно, а с возрастом это проявилось еще больше. Анн-Мари никогда не была красавицей, но, говорили, походила на королеву Марию-Антуанетту в темнице, изображенную на гравюрах, которые книготорговцы и коробейники распространили по всей Нормандии. Втайне сравнение это ей очень нравилось. Может, поэтому носила она белый батистовый платок, повязанный крест-накрест поверх простого черного платья.

Побывав во время Террора в руках банды Адриана Амеля и едва пережив этот ужас, Анн-Мари около года скрывалась ото всех в Тринадцати Ветрах. Но когда у нее наконец отросли волосы – более красивые и пышные, чем прежде, убеленные сединой, несколько смягчившей черты ее лица, – Анн-Мари захотела вернуться в свой красивый домик в Сен-Васте, скрытый за живой изгородью из тамаринда, расцветающей каждой весной камелиями и примулами. Гийому, конечно, хотелось, чтобы она задержалась подольше. Из чистого эгоизма: он знал, что ей больше нечего бояться, что, наоборот, все добрые люди прониклись к Анн-Мари еще большим уважением и признательностью, чем прежде. Но он добился только разрешения самому сопровождать ее, что и сделал с большой помпой, доставив повитуху домой в лучшей карете, в которую запряг самых ретивых лошадок да еще посадил на место кучера Проспера Дагэ в парадном камзоле. Встретили Анн-Мари цветами и овациями, а соседи по улице Помье устроили в ее честь званый обед.

С тех пор Анн-Мари мало-помалу вернулась к своей привычной работе. Вместе с ней, конечно же, вернулись домой и ее осел Сэнфуэн и небольшая повозка, в которой ей легче было передвигаться. Все же доктор Аннеброн не забывал об Анн-Мари и, проезжая мимо, всегда заглядывал на огонек поболтать и пригубить яблочной водки, предназначенной специально для дорогих друзей.

Возвращаясь с кладбища в этот День поминовения усопших, мадемуазель Леусуа никак не ожидала увидеть возле своего дома столько народу, все говорили и жестикулировали одновременно, столпившись вокруг отца и сына Каласов и их товарищей, держащих на руках, как реликвию, неподвижные, почти бездыханные тела двух мальчуганов. Анн-Мари тут же признала Адама и радостно воскликнула:

– Вы его нашли! Пресвятая Дева Мария! Какое счастье!

– Мы их нашли, – поправил старушку Жан Калас. – Не знаю, каким образом они там очутились, но мы подобрали их обоих на одном из Плоских Камней. И поспели как раз вовремя, вода прибывала... И не говорите, что не знаете этого второго, – добавил он, приоткрывая лицо закутанного в одеяла Артура.

Старая мадемуазель быстро перекрестилась, затем дрожащей рукой убрала с лица мокрые прилипшие волосы мальчика.