— Я… — он хотел снова сказать, что нет, ни к чему беспокоиться, но вместо этого неожиданно для самого себя выпалил: — Если можно, я хотел бы исповедаться, месстрес.

— Исповедаться? — она негромко засмеялась, не двигаясь с места. У неё были большие тёмные глаза, чуть раскосые, приподнятые к вискам, и чётко очерченный рот. Она совершенно не напоминала северянку, как привык представлять их себе уроженец юга. От близкого огня щёки Ив раскраснелись, тёмные радужки глаз слились со зрачками в полумраке, и её сходство с гайнелью стало почти невыносимым. — Вы успели сильно нагрешить, прежде чем… были ранены?

— Да, изрядно, — Марвин вспомнил еретические речи Рыси, которым с интересом внимал, пока не приложил её кудрявой башкой о валун, и поёжился. — И хотел бы как можно скорее отбыть епитимью. Я надеюсь, ваш замковый священнослужитель…

— Куда же вы так спешите, сэйр Марвин? — голос Ив из Мекмиллена зазвенел в полупустом зале, будто под ногами и вокруг них был не выстланный коврами камень, а чистый лёд. — Ныне вашей жизни ничто не угрожает. Наш лекарь говорит, у вас очень хорошая рана. Будто тот, кто нанёс её, знал, как резать, чтоб не нанести сильного вреда. Или, может быть, чувствовал это.

Марвин позволил себе беглую улыбку — слабую, но располагающую. Ив вздрогнула, и он подумал, что достиг цели. Они стояли друг против друга и глядели один другому в глаза, в упор, не отводя взгляда. Ив была ниже Марвина на полторы головы, но он чувствовал в ней силу — с первого мгновения, как увидел её, ещё в образе гайнели, но понял это только теперь. Она была красива. И она была хорошим врагом. Он был рад, что она встретилась на его пути.

— Вы очень умны, месстрес, — сказал он.

— Вы мне льстите, мессер. Это нехорошо с вашей стороны. И явно не стоило усилий, которые вы предприняли, чтобы пробраться сюда. Итак, вы видите, что я одна, и, я полагаю, успели выяснить, насколько защищён мой замок. Что вы намерены делать теперь?

Он задумчиво посмотрел на неё, борясь с желанием ничего не отвечать, а просто положить ладонь ей на шею — лёгким хозяйским движением. На Ив было простое платье провинциального покроя, с глухим воротом, и он мог не бояться осквернить её прикосновением к обнажённой коже. Осквернить?.. Он сам удивился этому слову, но оно показалось ему уместным. Настолько уместным, что он немедленно прогнал кощунственную мысль.

— Знаете, месстрес, — растягивая слова, проговорил Марвин, — когда я входил в этот зал, мне почудилось, будто я увидел кого-то на галерее… ребёнка, если не ошибаюсь. Мальчика. Лет тринадцати. Могу ли я спросить, отчего вы не соблаговолили представить меня мессеру Эдрику? Полагаю, ему следует присутствовать при нашем разговоре…

Ив не шелохнулась.

— Вот так, значит? — резко сказала она, и Марвин изумился горечи, внезапно прорвавшейся в её голосе. — Значит, вот что он приказал тебе сделать? Или ты сам так решил, а он позволил тебе поступать с нами, как вздумается?

— Кто… — начал было Марвин. У него было множество вопросов: кто это «он», и кто это «мы»; мгновение он был уверен, что она говорила о короле или, может быть, графе Алектио, и даже хотел спросить её об этом, но тут Ив шагнула вперёд и с неожиданной силой толкнула его в грудь. И ещё большей неожиданностью для Марвина стало то, что от этого толчка он упал — так, будто всё тело разом отказалось ему подчиняться. Он рухнул в кресло, больно ударившись затылком о деревянный подголовник. Хотел вскочить — и обнаружил, что не может. Он вцепился в подлокотники и попытался подняться, но его тело расползалось, как вата, опора уходила из-под ног и пальцев, конечности наливались свинцом и немели. Голова же оставалась совершенно ясной. Марвин видел, как Ив делает несколько нервных шагов у камина, видел её маленькие белые зубы, крепко прихватившие нижнюю губу, видел, как подрагивают ресницы, прикрывшие глаза, и их тени, отбрасываемые на её скулы. Она порывисто присела, так, что её юбки взметнулись над полом, и стащила с правой ноги Марвина сапог.

— И даже нож в сапоге! Этому тоже он тебя научил? — выкрикнула она и в ярости швырнула кинжал Марвина в камин. Лезвие звякнуло о камень и свалилось вниз, застряв в каминной решётке.

— Простите меня… — с трудом выговорил Марвин. Он понимал, что уже мёртв, и отчего-то впервые в жизни эта мысль не вызвала в нём злости — только сожаление. После неизменной безмятежности, после холодной вежливости в ярости этой женщины было столько отчаяния, что он вправду ощутил себя виноватым. Он чувствовал, что предал её, хотя никогда ей не присягал — более того, на деле предательницей, преступницей, укрывавшей у себя мятежную герцогиню, была именно она.

В ответ на его невнятные извинения Ив разъярилась ещё больше.

— Ты был прав, желая исповедаться. Вот только в Мекмиллене испокон веков чтили древних духов Хандл-Тера, а не бога захватчиков, поэтому на сто миль в округе ты не найдёшь патрицианца. Придётся тебе умереть без исповеди, единобожец. Если только ты не расскажешь мне немедленно, зачем Лукас подослал тебя ко мне.

— Лукас? — он задохнулся от изумления, и её глаза полыхнули яростью.

— Немедленно, я сказала! У тебя не так много времени. Я намазала твой кубок ядом. Пока он только парализовал тебя, но без противоядия ты умрёшь. Богам известно, я надеялась обойтись без этого… до последнего надеялась, хоть Притт меня и предупреждал. Да я и сама всё поняла, едва тебя принесли. Боги всеблагие, я даже сперва… я подумала, что это он сам… — её ладони сжались в кулаки — было странно видеть этот жест у женщины, в её тонких, слабых руках, неспособных нанести хоть какой-то вред. Марвин, с трудом пошевелив головой, посмотрел на собственные руки, безвольно обвисшие на подлокотниках. Мысли у него путались. Но он твёрдо знал одно: она никак не связывает его появление с Артеньей. Почему-то она решила, что он здесь по приказу Лукаса… Лукаса из Джейдри.

И почему-то это так потрясло её, что затмило все другие возможности.

Разум Марвина озарило яркой белой вспышкой — и только паралич спас его от торжествующей улыбки, которая выдала бы его окончательно и бесповоротно, со всеми потрохами. Воистину, его молитвы никогда не пропадали даром, и Единый по-прежнему не оставил его. «А тебя, глупая женщина, давно забыли и предали твои языческие демоны, не только впустившие меня в твой дом, но ещё и позволившие тебе так во мне обмануться… и так себя выдать. Себя и его, вас обоих».