Марвин осторожно, но крепко сжал щуплое тельце. Младенец запищал.

— Сгинь, — посоветовал Марвин. Горбун захихикал.

— Даже и не подумаю. Это моё дитя, и я его получу.

— Сгинь, сгинь, изыди прочь, тварь поганая! — крикнул Марвин.

Горбун скептично наблюдал, как Марвин осеняет его, себя и ребёнка святым знамением. Потом поинтересовался:

— Думаешь, поможет? Уж больно-то тебе твой дружок-единобожец в своём заплесневелом храмике помог? Подарил, как это там у вас… у-те-ше-ние, — пропел старик и снова продемонстрировал зубы. У Марвина уже в ушах звенело от его хихиканья.

— Мой король тебе не достанется, — смело проговорил он. — Даже если умрёт. Я успел его освятить, и Единый…

— Глупости, глупый южный мальчик болтает глупости, как ему в общем-то и положено. Дитя родилось на нашей земле. Оно наше. Не видишь, что ли?

— Что это я должен видеть? — подозрительно осведомился Марвин, и горбун улыбнулся. Не ухмыльнулся, а просто улыбнулся, не открывая рта — и эта улыбка неожиданно оказалась очень тёплой.

— Глупый, глупый южный мальчик. Вы все там такие? Все, все, — сказал старик. Ребёнок захныкал снова. Марвин посмотрел на него. Пелена снова спала — на миг. Это уже стало почти привычно.

Марвин пользовался мгновением ясности в голове и смотрел.

Сын Мессеры, наследник династии Артенитов, оторванный от матери, уже Единый знает сколько времени лишённый еды и сна, замёрзший, надорвавшийся от крика — был всё ещё жив.

Как и Марвин, хотя избитое тело вот-вот готовилось ему отказать, а левую руку заливали кровь и гной.

— Сгинь, — неуверенно повторил Марвин, отказываясь признавать очевидное. Старик возмущённо зашамкал, причмокивая плоскими губами и колотя клюкой по земле.

— Упрямец! Неблагодарный, глупый, упрямый южный мальчик! Или кровь твоя не смёрзлась ещё в твоих тощеньких жилках? Иль вонища ран твоих не распугала ещё всё зверьё лесное? Или путь твой не лежал вдали от людского жилья? Или смерть твоя тебя за ворот не тянет? И чтоб ты без меня делал-то? Неблагодарный!

— Это не ты! — возмутился Марвин. — У меня свой Бог, и я его…

— Глупый южный мальчик, — мягко сказал горбун. — Бог для всех един.

Марвину только и оставалось, что потрясённо уставиться на него. Налетевший неведомо откуда порыв ветра стряхнул снег с ветвей и дёрнул седую прядь старика, зашвырнув её прямо в его оскалившийся рот.

— Мальчик мой. Не ты, глупый южный заморыш, а это дитя. Оно родилось на этой земле. Оно моё. Оно само это знает, и не ты ему указ. Всё, что вышло изо льда, льду принадлежит. А лёд не бросает своих в беде. Ясно тебе? — старик погрозил ему клюкой. Марвин почувствовал себя несправедливо обвинённым, но промолчал. Не хватало ещё спорить с собственным горячечным бредом… Старик какое-то время молчал, будто ждал ответа, потом улыбнулся: — А ты честный. Глупый, но честный. Хотя и южный мальчик, да уж. Что за недомерки у вас там растут! Стыдоба.

— Недомерки?! — снова возмутился Марвин — это уже было слишком.

— А то! Погоди, вот вырастет мой мальчик, сам поглядишь. Богатырь вырастет, да! Гляди-ка, не жравши второй день, всё на морозе, а вона как пищит. У-ути, мой славный, ню-ню-ню, — гадко засюсюкал старик и потянулся вперёд.

— Тронешь, башку скручу, — предупредил Марвин. Старик воззрился на него в недоумении. В его бесцветных глазах мелькнула обида, но лапы он убрал.

— Ну ладно. Иди уж. Дорожку я вам завернул, тут недалеко уже, скоро выйдете. А здешнюю гайнель я знаю, она вас не тронет. Хотя нынешняя что-то бешеная такая стала… ну да ладно. Бывай, мой славный мальчик! И ты бывай, глупый южный заморыш, — сказал горбун и исчез.

Марвин долго стоял и смотрел на кочку, на которой сидел старик — круглую, как шар, и покрытую девственным, нетронутым снегом. Потом перелез через неё, оставляя на ней свои следы.

Паттерик, сын Артеньи, завёрнутый в плащ патрицианца, тихо сопел в его руках.

Ещё прежде, чем стало смеркаться, Марвин вышел к Мекмиллену. Это было невозможно, немыслимо, ведь Мекмиллен остался южнее, а Марвин шёл на север. Но он не думал об этом — и обрадовался. Он понял, что именно сюда и шёл. Всё время, с самого начала. Это было единственное место, куда он мог пойти.

— Месстрес Ив, — сказал Марвин, увидев перед собой её широко распахнутые глаза — только их, всё остальное если и существовало, то не имело значения. — Этот ребёнок — сын герцогини Пальмеронской. Он освящён по обряду и воле Единого. Храните его, это наш король.

Потом он ещё сказал:

— До чего же мерзкие эти ваши древние духи, один другого гаже.

И тут же добавил:

— Ну, я не хочу оскорбить вашу Хозяйку, я просто…

И дальше уже не договорил.