– Больница высылает амбуланс, – вернувшись, объявил Джимми.

– Вы позвонили папе? – спросила мама Джимми сквозь сжатые зубы. Боль по-прежнему не отпускала ее.

– Нет, – ответил он, – я сделаю это, мама.

– Скажи ему, чтобы шел прямо в больницу, – велела она.

Казалось, прошла уже вечность, когда амбуланс приехал. Они положили маму на носилки и вынесли. Я хотела пожать ее руку, прежде, чем они захлопнули дверцу, но санитар оттолкнул меня. Джимми стоял рядом со мной, глубоко дыша.

Небо зловеще потемнело, и начался дождь, проливной и холодный, сильнее, чем накануне. Между серыми облаками мелькали молнии. По моему телу пробежал озноб, я вздрогнула, обхватила себя руками, когда санитары влезли в амбуланс, и машина отъехала.

– Пошли, – сказал Джимми, – мы поймаем автобус на Мэйн-стрит.

Он схватил меня за руку, и мы побежали. Когда мы вышли из автобуса у больницы и прошли прямо в приемный покой, то нашли там папу, разговаривающего с высоким доктором. У него были темно-каштановые волосы и холодные, строгие зеленые глаза. Приблизившись, мы услышали, как доктор говорил:

– Ребенок неправильно повернут, и мы должны сделать вашей жене операцию. Мы больше не можем ждать. Проследуйте за мной, чтобы подписать кое-какие бумаги, и мы тут же приступим, сэр.

Папа ушел с доктором, а мы сели на скамейку в холле.

– Как это глупо, – неожиданно пробормотал Джимми, – как это глупо сейчас заводить детей.

– Не говори так, Джимми, – упрекнула я. От его слов на меня волной накатился страх.

– Да, я не хочу ребенка, который угрожает маминой жизни и сделает наше существование еще более нищенским, – выпалил он и вдруг замолчал, потому что вернулся папа. Я не знаю, как долго мы сидели здесь в ожидании. Джимми даже заснул, приткнувшись ко мне. Наконец снова появился доктор. Мы тут же очнулись и уставились на него.

– Поздравляю, мистер Лонгчэмп, – сказал доктор, – у вас девочка весом в семь фунтов четырнадцать унций. – Он пожал папе руку.

– Уф, будь я проклят. А как моя жена?

– Она в палате выздоравливающих. Она пережила тяжелый момент, мистер Лонгчэмп. Ее кровяное давление было немного ниже, чем бы нам хотелось, так что ей нужно время, чтобы восстановиться.

– Благодарю вас, доктор. Благодарю, – сказал папа, все еще сжимая его руку. Губы доктора расплылись в улыбке, не затронув глаз.

Мы отправились в детскую посмотреть на крохотное существо с розовым личиком, завернутое в белое одеяльце. Пальчики малышки Лонгчэмп были сжаты. Они выглядели не больше, чем пальчики моей первой куклы. У нее был клок черных волос, такого же цвета, что у Джимми и мамы, и ни намека на веснушки. Это меня разочаровало.

На то, чтобы оправиться после родов, маме потребовалось больше времени, чем предполагалось. Она стала слабой и восприимчивой к простудам, часто страдала сильным бронхиальным кашлем. Мама не могла кормить грудью, так что у нас появился новый расход – детское питание.

Несмотря на трудности, которые возникли с появлением Ферн, я не могла не восхищаться моей маленькой сестренкой. Я глядела, как она раскрывает свои ладошки и изучает свои собственные пальчики. Ее темные глаза, мамины глаза, сверкали от каждого из этих открытий. Вскоре она уже была способна хватать мой палец в свой крохотный кулачок и удерживать его. Она уже старалась приподниматься, кряхтела при этом как старушка и этим очень забавляла меня.

Ее прядь черных волос отрастала все длиннее и длиннее. Я зачесывала ей их назад и по бокам, пока они не достигли ушей и середины шеи. Ферн уже умела вытягиваться, выбрасывать свои ножки и удерживать их так над собой. Ее голосок становился все громче и пронзительнее, особенно когда хотела, чтобы ее покормили. Поскольку мама еще не была достаточно крепкой, я должна была вставать посреди ночи и кормить Ферн. Джимми немного бурчал, натягивая одеяло на голову, и стонал, когда я включала свет. Он угрожал, что пойдет спать в ванну.

Папа обычно брюзжал по утрам оттого, что недосыпал, и за бессонные ночи его лицо приобрело серый, нездоровый оттенок. Каждое раннее утро он тяжело опускался в свое кресло, встряхивая головой, словно человек, который не может поверить, как много бурь ему довелось перенести. Когда он бывал в таком состоянии, я боялась с ним заговаривать. Все, что он говорил, обычно было мрачным и угрюмым. Чаще всего это означало, что он снова думает о переезде. Больше всего меня пугала мысль о том, что однажды он может просто уехать без нас. Я любила моего папу и жаждала увидеть одну из его редких улыбок, обращенных ко мне.

– Когда удача отворачивается от вас, не остается ничего иного, как сменить ее. Ветка, которая не сгибается, ломается, – говорил он.

– Мама, похоже, с каждым днем слабеет, – прошептала я ему однажды утром, когда подавала кофе. – И она не хочет обращаться к врачу.

– Я знаю, – он покачал головой.

Я глубоко вздохнула и сделала предположение, которое, я понимала, он не хотел бы услышать.

– Может быть, нам следует продать жемчуг, папа? В нашей семье была одна ценная вещь, которая никогда не использовалась, чтобы облегчить наши трудные времена. Нитка кремово-белого жемчуга. У меня перехватывало дыхание, когда мне позволяли примерить ее. Мама и папа относились к ней как к святыне. Джимми, как и я, размышлял, почему мы все еще храним ее.